В тот день мне исполнилось пятьдесят восемь. Никто не позвонил до обеда. Потом позвонила сестра — коротко, между делом, поздравила и сразу про своё. Потом дочка написала сообщение с тортиком в конце. Потом тишина.

Муж умер два года назад. Подруги — у всех своя жизнь, внуки, дачи. Я не обижаюсь. Просто так получилось что пятьдесят восемь лет, день рождения, и я одна в квартире где тихо. Я оделась и вышла. Просто чтобы не сидеть.

Дошла до парка, села на лавочку у пруда. Утки ходили по берегу, просили хлеб, я не взяла хлеб. Сидела и смотрела на воду и сама не заметила как начала плакать. Тихо, без причины — ну то есть причина была, просто объяснить её было трудно даже себе. Пятьдесят восемь лет. И вот так. Рядом кто-то сел.
Я вытерла глаза, отвернулась. Неловко плакать при чужих. Старик лет восьмидесяти. Маленький, аккуратный, в кепке. С батоном в руках — для уток, видимо.

— Утки сегодня наглые, — говорит. — Вчера один чуть палец не откусил.
Я не знала что ответить.
— Бывает, — говорю.
Он покивал. Стал кидать хлеб уткам. Молчал минуты три. Потом говорит — не глядя на меня, в сторону пруда:
— У вас день рождения сегодня?
Я удивилась.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю, — говорит. — Просто угадал. Люди в день рождения плачут по-особенному.
Я смотрела на него.
— По-особенному — это как?
Он повернулся и посмотрел на меня. Глаза светлые, внимательные.

И сказал кое-что.
Простую вещь.
Но я её запомнила на всю жизнь.

— В день рождения плачут не от горя. От итогов. А итоги подводить рано — вы ещё в середине.
Я смотрела на него.
— Мне пятьдесят восемь, — говорю.
— Ну и что, — говорит. — Мне восемьдесят три. Я в шестьдесят думал что всё. А потом ещё двадцать три года прожил. И знаете — лучших двадцать три года в жизни.
— Почему лучших?
Он пожал плечами.
— Перестал торопиться. Перестал доказывать. Стал просто жить.
Мы помолчали.
Утки ели хлеб и галдели. Солнце было осеннее — негромкое, боковое. Хорошее солнце.
— Меня Иван Семёнович зовут, — говорит.
— Вера, — говорю.
— Вера. Хорошее имя. Моя жена была Вера.
— Была?
— Умерла восемь лет назад. Я сюда хожу каждое воскресенье — мы с ней всегда здесь гуляли. Привычка.
Я смотрела на этого маленького аккуратного старика который восемь лет ходит в парк по воскресеньям с батоном для уток. Один. По привычке.
— Вам не грустно? — спрашиваю.
— Грустно, — говорит. — Но утки ждут. Неудобно не приходить.

Я засмеялась.
Он тоже. Мы просидели ещё час. Он рассказывал про жену, про детей которые в других городах, про то как в молодости работал инженером и строил мосты. Настоящие мосты — через реки.

Я рассказывала про мужа. Про дочку. Про тишину в квартире.
Он слушал внимательно. Не давал советов. Просто слушал.

Когда я собралась уходить он говорит: — Вера, вы приходите в следующее воскресенье. Я всегда здесь в десять. Утки уже знают.
— Приду, — говорю. Сама не знаю почему так сразу сказала.
Пришла.
И на следующее воскресенье тоже. Два года мы ходим в этот парк. Каждое воскресенье в десять. Я приношу батон, он приносит термос с чаем. Зимой сидим недолго — холодно, у него колени. Летом можем просидеть до обеда.

Разговариваем обо всём. Иногда молчим — и это тоже хорошо.
Дочка как-то спрашивает — мам, ты куда каждое воскресенье?
— В парк, — говорю.
— Одна?
— С другом.
Она удивилась. Не стала спрашивать дальше — решила наверное что роман. Пусть думает.

На моё пятьдесят девять Иван Семёнович принёс в парк маленький пирог. Сам испёк — криво, но вкусно.
— С днём рождения, Вера, — говорит.
Я смотрела на этот кривой пирог и думала — вот же. Вот же как бывает.
Пришла плакать на лавочку. А нашла человека.
В шестьдесят я уже не плакала в день рождения.
Сидела на нашей лавочке, пила чай из его термоса, смотрела на уток.
И думала что Иван Семёнович был прав.
Я и правда была в середине.