Я пролежала в больнице восемнадцать дней. Сердце. Ничего смертельного, но напугало и меня и врачей. Сын приезжал два раза — в первый день и когда выписывали. Людмила не приезжала ни разу. Передала через Костю пакет с мандаринами и пожелание скорейшего выздоровления. Ну и на том спасибо.

Я не обижалась. Мы с Людмилой никогда не были близки — так, держали дистанцию и делали вид что всё хорошо. Она терпела меня, я терпела её. Косте так было спокойнее. Когда Костя вёз меня домой, он всю дорогу молчал. Я смотрела в окно и думала — ну вот, семьдесят лет, одна комната в их квартире, сердце барахлит. Весело.

У подъезда он помог мне выйти, донёс сумку до лифта и говорит:
— Мам, ты это. Ты заходи. Мы с Людой кое-что переставили пока тебя не было.
— Хорошо, — говорю.
Зашла.
Моя комната была пустая.
Не совсем — кровать стояла, тумбочка стояла. Но полка где были мои книги — пустая. Комод где лежали мои вещи — пустой. И фотография Коли которая висела над кроватью — снята.
В коридоре стояла картонная коробка. В ней были книги, вещи, Колина фотография и мои чашки — три штуки, я их ещё в советское время купила, с синими цветочками. Я стояла и смотрела на эту коробку.

Костя куда-то исчез — то ли на кухню, то ли вообще ушёл, я не заметила. Сверху на коробке лежала записка. Я взяла её. Людмилин почерк, аккуратный, она же учительница. Развернула и замерла.

"Валентина Степановна. Я знаю что вы сейчас подумали. И вы правы — это я попросила Костю освободить вашу комнату. Но не так как вы думаете. Позвоните мне когда будете одна. Люда."

Я стояла с этой запиской и не понимала ничего.
Потом пришёл Костя, увидел меня с запиской, покраснел и говорит:
— Мам, я объясню
— Иди, — говорю. — Мне надо полежать.
Он ушёл. Я закрыла дверь, села на кровать и позвонила Людмиле. Она ответила сразу. Как будто ждала.

— Валентина Степановна, — говорит. — Я скажу прямо. Вы восемь месяцев живёте в проходной комнате где зимой дует из окна. Вы ни разу не пожаловались. Вы ходите в магазин когда нас нет чтобы не мешать. Вы моете посуду за всеми и делаете вид что так и надо. Я попросила Костю освободить вашу комнату потому что хочу поставить там нормальный шкаф и заклеить окно. Ваши вещи в коробке потому что я не знала куда класть пока переставляем мебель. Шкаф привезут завтра.

Я молчала долго.— Люда, — говорю наконец.
— Что.
— А чашки зачем в коробку? Пауза. — Потому что я их мыла и не знала куда поставить пока полку не повесим. Полку тоже завтра.

Я засмеялась. Не знаю почему. Просто засмеялась.
Людмила помолчала и тоже засмеялась. Немного растерянно.

Костя потом долго не понимал что произошло. Почему мы с Людмилой вдруг стали по вечерам сидеть на кухне и разговаривать. Почему она стала спрашивать мой рецепт борща а я её рецепт пирога. Почему в воскресенье мы вместе смотрели сериал и она не уходила к себе.

Как-то говорит:
— Вы что, подружились?
Людмила пожала плечами.
— Просто познакомились наконец.

Шкаф привезли в субботу утром. Большой, светлый, с зеркалом. Людмила сама выбирала — я потом увидела в телефоне историю поиска, она три недели смотрела варианты. Пока я лежала в больнице.

Когда занесли и поставили, она говорит:
— Валентина Степановна, идите сюда.
Зашла.
В шкафу висела одна вещь. Моё зимнее пальто которое всю зиму лежало на стуле потому что вешать было некуда. Чистое. Воротник отстиранный.
— Я постирала, — говорит Людмила. — Там воротник был грязный. Надеюсь не обидитесь.
Я не обиделась.
Я вообще не знала что сказать.

Потом мы вешали мои вещи вместе и Людмила говорила что куда лучше положить и я соглашалась и иногда не соглашалась и она не обижалась. Потом пили чай. Потом она показала мне фотографии своей мамы которой уже нет — я не знала что она тоже потеряла маму рано, не знала вообще ничего про неё оказывается.

Костя заглянул вечером на кухню и увидел нас — мы смотрели старые фотографии и она рассказывала про своё детство в маленьком городе где все друг друга знали.

Он постоял в дверях и тихо ушёл.
Потом говорит мне — мам, ты плакала?
— Немного, — говорю.
— Из-за чего?
— Из-за хорошего, — говорю. — Бывает и такое.

Чашки с синими цветочками теперь стоят на новой полке.
Людмила говорит — красивые.
Я говорю — советские. Их уже не делают.
Она говорит — жалко.
Ну вот так и живём.