Электричка пришла на двадцать минут раньше расписания — редкость, которую Нина восприняла как добрый знак. Она спрыгнула на платформу с тяжёлой сумкой через плечо, поправила очки и зашагала по знакомой тропинке вдоль рельсов. В сумке лежали: баночка домашнего аджики от соседки Зои, полкило кофе, которого у Галки никогда не было, и новая книжка — сестра давно просила что-нибудь «про жизнь, только без убийств». Нина выбрала Улицкую.
Август стоял душный, с тяжёлым запахом прогретой хвои. Нина шла и думала, что хорошо бы искупаться в Галкином надувном бассейне, выпить кофе на веранде и лечь спать в десять вечера — просто потому что можно. Никакого Виктора, никаких его разговоров про футбол, никаких тарелок, оставленных в раковине. Два дня тишины.
Она свернула на дачную улицу — ту самую, с покосившимся деревянным указателем «СНТ Берёзка», — и сразу увидела машину.
Серебристый «Форд Фокус» стоял у Галкиного забора.
Нина остановилась.
Она не могла не узнать эту машину. Три года ездила в ней пассажиром. Знала, что на заднем бампере справа — вмятина от столба на парковке у торгового центра. Знала, что в бардачке всегда лежит пачка влажных салфеток и старый технический паспорт на имя Виктора Андреевича Семёнова.
Своего мужа.
Нина постояла секунду, потом медленно поставила сумку на землю. Сняла очки, протёрла стёкла об подол платья, надела обратно. Машина никуда не делась.
Она подошла ближе. Заглянула в окно. На переднем сиденье лежала его куртка — та самая, синяя, которую она купила ему на прошлый день рождения. На кармане — маленькое пятнышко от кофе, которое он так и не дал вывести.
— Понятно, — вслух сказала Нина.
Голос получился спокойным. Она сама удивилась.
Калитка была не заперта. Нина толкнула её, зашла во двор. На веранде стояли два стакана. В одном — красное вино, в другом — тоже красное вино. Из открытой двери слышалась музыка — что-то тихое, джазовое, то, что Галка всегда ставила, когда хотела создать «атмосферу».
Нина поднялась на веранду. Взяла один стакан. Посмотрела на него. Поставила обратно.
— Галя! — позвала она.
Музыка оборвалась.
Потом — долгая, очень неудобная тишина.
Потом — шаги. Галка вышла на веранду в своём домашнем халате, с распущенными волосами, и лицо у неё было такое, какого Нина прежде никогда не видела. Не виноватое. Не испуганное. Просто — растерянное. Как у человека, которого застали не за преступлением, а за чем-то настолько личным, что он не знает, как это объяснить.
— Нина, — сказала Галка.
— Ты не одна, — сказала Нина. Не спросила. Просто констатировала.
— Я... — Галка запнулась.
— Не надо, — перебила Нина. — Я вижу машину.
Они смотрели друг на друга. Галка была на четыре года старше — всегда считалась рассудительной, умной, той, которая замуж не вышла, потому что «не встретила достойного». Нина всю жизнь ей немного завидовала — этой свободе, этой независимости, этой квартире, которая только её.
Сейчас Нина смотрела на сестру и думала о том, что они совсем не похожи. Никогда не были похожи. И всё-таки — одна кровь, одна мать, одно детство в двухкомнатной квартире на улице Чкалова.
— Сколько? — спросила Нина.
Галка молчала.
— Сколько это продолжается. Я спрашиваю.
— Нина...
— Год? Два?
Галка опустила глаза.
— Полтора, — сказала она тихо.
Нина кивнула. Взяла со стола стакан с вином. Выпила до дна. Поставила обратно.
— Ты знала, что я приеду послезавтра.
— Да.
— Он тоже знал.
— Да.
— Значит, вы просто... — Нина остановилась, подбирая слово. — Просто решили использовать эти два дня.
Галка молчала. Где-то в доме — в той комнате, дверь в которую была закрыта, — скрипнула половица.
— Он там? — спросила Нина.
— Нина, пожалуйста...
— Я не буду кричать. — Нина сама не знала, правда это или нет, но голос звучал ровно. — Просто скажи — он там.
— Да, — сказала Галка. — Он там.
Нина посмотрела на закрытую дверь. Потом — в сад, где яблоня роняла мелкие твёрдые плоды в траву. Потом — на небо, белёсое, августовское, без единого облака.
— Пусть выйдет, — сказала она.
— Нина...
— Пусть. Выйдет.
Галка обернулась. Молчание тянулось секунд десять. Потом дверь открылась, и Виктор вышел на веранду.
Он был одет — это почему-то стало первым, что Нина заметила. Джинсы, белая футболка. Смотрел в сторону — не на неё, не на Галку, а куда-то в пространство между ними, как смотрят люди, которые готовились к разговору, но забыли, что именно хотели сказать.
— Нина, — начал он.
— Не надо, — сказала она.
— Я хочу объяснить...
— Не надо объяснять. — Нина подняла руку, и он замолчал. — Я вижу всё, что нужно видеть.
Она посмотрела на сестру. Потом на мужа. Потом снова на сестру.
— Полтора года, — сказала она. — Полтора года вы оба смотрели мне в глаза. Ты приходила к нам на Новый год. Ты сидела за нашим столом. Ты говорила мне, что я хорошо выгляжу.
— Нина, это не так просто...
— Галя. — Голос Нины стал тише, и это было страшнее, чем если бы она кричала. — Не говори мне, что это не просто. Ты моя сестра.
Галка смотрела на неё. В глазах стояли слёзы — не от раскаяния, поняла Нина. Просто от неловкости. От того, что всё вышло вот так — некрасиво, грубо, без времени всё обдумать и сказать правильные слова.
— Я не собиралась... — начала Галка.
— Но всё-таки, — сказала Нина. — Всё-таки.
Она повернулась к Виктору.
Он смотрел на неё теперь — прямо, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Нины сжалось что-то в груди. Не вина. Не сожаление. Что-то вроде облегчения — как у человека, которому больше не нужно прятаться.
Вот оно, подумала Нина. Вот в чём дело.
— Ты хотел, чтобы я узнала, — сказала она.
Виктор не ответил.
— Иначе ты не оставил бы машину у забора.
— Нина...
— Отвечай.
Долгая пауза.
— Может быть, — сказал он наконец. — Не знаю.
Нина кивнула. Взяла со стола вторую сумку — ту, которую принесла с собой, поставила рядом с собой на скамейку веранды. Достала баночку аджики. Поставила на стол. Достала кофе. Поставила рядом.
— Это тебе, — сказала она Галке. — Ты просила.
Галка смотрела на банку кофе с выражением, которое трудно было назвать.
— Нина, что ты делаешь...
— Я привезла тебе кофе. — Нина застегнула сумку. — Ты всегда просишь кофе.
— Это не... Нина, ты же не можешь просто...
— Могу. — Нина подняла сумку. — Ещё книжку. — Она достала Улицкую, положила на стол рядом с аджикой. — Ты говорила, что хочешь.
Виктор молчал. Галка смотрела на книгу.
— Мне нужно подумать, — сказала Нина. — Поеду к Зое. Она давно звала.
— Нина...
— Не сегодня, Галя. — Нина посмотрела на сестру — долго, спокойно. — Поговорим. Но не сегодня.
Она спустилась с веранды. Прошла через двор. Вышла за калитку.
«Форд Фокус» стоял у забора. Нина прошла мимо него, не оборачиваясь. На вмятину на бампере старалась не смотреть.
Тропинка за калиткой шла между двух заборов — старых, деревянных, с облупившейся краской. Пахло смородиной и горячей пылью. Где-то далеко кричали дети — купались, наверное, в речке.
Нина шла и думала ни о чём.
Вернее, думала обо всём сразу — о полутора годах, о новогоднем столе, о Галкином смехе, о Викторе, который смотрел в сторону, о двух стаканах красного вина на веранде, о том, как она ехала в электричке и думала о надувном бассейне и кофе и тишине. О Улицкой, которую теперь прочтёт Галка, а не она.
На пересечении с главной улицей она остановилась, достала телефон, нашла номер соседки.
— Зоя Петровна, — сказала она, когда та ответила. — Это Нина. Вы говорили, что у вас есть лишняя раскладушка...
— Нина! Конечно, приезжай! Я как раз пирог ставлю!
— Хорошо, — сказала Нина. — Буду через полчаса.
Она убрала телефон. Постояла секунду на перекрёстке двух дачных улиц — слева дорога на станцию, справа — к речке. Потом выбрала правую.
До Зои было в обход, через мостик, минут сорок. Но Нине сейчас нужно было идти.
* * *
Зоя Петровна жила одна с тех пор, как её муж Аркадий умер три года назад. Держала кур, выращивала клубнику и каждый год закрывала столько банок, что ставни погреба не закрывались до декабря. Нину она любила — называла «умницей», угощала вареньем и никогда не задавала лишних вопросов.
Нина вошла во двор, поставила сумку у крыльца.
— Ну что, Ниночка, — сказала Зоя, выглядывая из кухонного окна, — чай будешь?
— Буду, — сказала Нина.
— Садись, садись. Пирог через двадцать минут.
Нина села на скамейку у крыльца. Во дворе было тихо — только куры переговаривались негромко в загоне, да ветер шевелил листья берёзы у калитки.
Она достала телефон.
Сообщений не было. Ни от Виктора, ни от Галки.
Нина не знала, хорошо это или плохо. Может, они сейчас там разговаривают. Может, молчат. Может, Виктор уже сел в свой серебристый «Форд» и уехал — на дачу к жене, которая приехала на день раньше.
Она вдруг подумала: а что он скажет дома? Что-то придумает. Он всегда что-то придумывал — объяснения задержкам, причины настроения, поводы для телефонных разговоров в другой комнате. Нина думала, что просто привыкла не замечать. Теперь понимала, что замечала всё. Просто складывала в какой-то ящик и задвигала поглубже.
Интересно, сколько там теперь накоплено.
— Нина, — позвала Зоя, — иди на кухню, расскажешь мне всё.
— Зоя Петровна, я ничего не хочу рассказывать.
— Ну и не рассказывай, — легко согласилась та. — Просто сиди. Пирог сам по себе вкусный.
Нина поднялась. Зашла на кухню. Здесь пахло корицей и чем-то яблочным. На столе стоял большой жёлтый чайник, два стакана в подстаканниках — Зоя пила только так, «по-советски», — и вазочка с карамельками.
— Садись, — сказала Зоя, не оборачиваясь от плиты.
Нина села.
Некоторое время они молчали. Зоя помешивала что-то в кастрюльке. Часы на стене тикали. За окном куры обсуждали свои дела.
— Зоя Петровна, — сказала наконец Нина. — Вы знали?
Зоя обернулась. Посмотрела на неё без удивления.
— О чём ты?
— О Галке.
Пауза.
— Я ничего не знала, — сказала Зоя. — Догадывалась, может. Но это не моё дело.
— Почему не сказали?
— А что бы я сказала? — Зоя пожала плечами. — «Нина, я думаю»? Мало ли что я думаю. Я старая, я много думаю.
Нина смотрела на жёлтый чайник.
— Полтора года, — сказала она.
— Господи, — тихо сказала Зоя.
— Да.
Зоя сняла с плиты кастрюльку, поставила на подставку. Подошла к столу, налила чай — сначала Нине, потом себе. Взяла карамельку, развернула, бросила в рот.
— Ты плачешь? — спросила она.
— Нет.
— Ну и хорошо. — Зоя помолчала. — Потом поплачешь.
— Может, — согласилась Нина.
— Он любит её? Или это так.
— Не знаю.
— Ты спросила?
— Нет.
— Спросишь ещё.
Нина взяла стакан. Чай был горячий, крепкий, с запахом смородинового листа.
— Зоя Петровна, — сказала она. — Можно я останусь на несколько дней? Не два, а... не знаю. Как получится.
— Да хоть до снега, — сказала Зоя без паузы. — Раскладушку поставлю в маленькой комнате. Там хорошо, прохладно.
— Спасибо.
— Не за что. — Зоя встала, пошла смотреть пирог. — Ты есть будешь?
— Буду.
— Ну и ладно.
* * *
Виктор позвонил в восемь вечера.
Нина сидела на крыльце у Зои, смотрела на закат — розовый, спокойный, без всяких обещаний. Телефон завибрировал в руке, и она несколько секунд смотрела на экран, прежде чем нажать ответить.
— Нина, — сказал он.
— Слушаю.
Долгая пауза.
— Ты где?
— У Зои.
— Я хочу поговорить.
— Я знаю.
— Можно я приеду?
Нина смотрела на горизонт. Солнце почти зашло, оставив за собой длинную полосу оранжевого.
— Не сегодня, — сказала она.
— Нина...
— Виктор. Не сегодня. Я тебя услышу. Только не сегодня.
Пауза.
— Хорошо, — сказал он.
— Езжай домой.
— Да.
— И возьми куртку. На заднем сиденье лежит.
Пауза — другая. Удивлённая, что ли.
— Ты видела.
— Я всё видела, Витя.
Она убрала телефон. Осталась сидеть на крыльце. Из дома доносился запах остывающего пирога и тихий звук телевизора — Зоя смотрела что-то про природу.
Потом пришло сообщение от Галки.
Просто: «Нина».
И всё.
Нина посмотрела на это слово. Потом убрала телефон в карман, встала, зашла в дом.
— Зоя Петровна, — сказала она, — а можно мне помочь с курами на утро? Я не умею, но научусь.
Зоя посмотрела на неё поверх очков.
— Конечно, можно. Встаём в шесть.
— Хорошо, — сказала Нина. — Разбудите меня.
Она прошла в маленькую комнату, где уже стояла раскладушка с чистым бельём, легла, не раздеваясь, смотрела в потолок.
Полтора года.
Всё это время она варила суп, ездила в командировки, покупала Виктору куртки и звонила сестре каждые две недели — «как ты там, Галка, не скучаешь одна?».
Интересно, как они отвечали на эти звонки. Каждый в своей комнате, или рядом, или...
Нина остановила себя.
Хватит.
Не сегодня.
Она повернулась на бок, закрыла глаза. Где-то под окном шелестели листья. Куры в загоне угомонились. Пахло деревом и свежим бельём.
Завтра она встанет в шесть. Научится кормить кур. Выпьет кофе, который привезла для Галки, а Галке оставит книгу.
А потом — посмотрит.
Жизнь, которую она знала три часа назад, закончилась на повороте дачной улицы, у серебристого «Форда Фокуса» с вмятиной на бампере. Начиналась другая.
Нина не знала какая.
Но шесть утра — хорошее время, чтобы выяснить.