— Ты хотя бы плед наш сними, — сказала Вера.
Голос у нее прозвучал сухо, без надрыва, будто она просила не ставить горячую кружку на полированный стол без подставки.
Сергей судорожно дернулся, запутавшись босой ногой в пододеяльнике с блеклыми синими васильками. Девушка рядом — Вера даже не успела разглядеть ее лица, только копну пережженных светлых волос и острые лопатки — пискнула и натянула ткань до самого подбородка.
— Вер, погоди. Ты же во вторую смену. До девяти должна была быть… — пробормотал Сергей, глядя куда-то в район дверного косяка.
— Ревизия на базе сорвалась, компьютер завис у старшего кладовщика, нас отпустили в пять. Я тебе дважды звонила из маршрутки.
Она опустила тяжелый полиэтиленовый пакет на обувницу. В пакете звякнули стеклянные банки: пол-литра сметаны, банка маринованных огурцов по скидке и батон нарезного хлеба. Обычный набор для четверга. Обычный вечер в панельной девятиэтажке на окраине города, где на лестничной площадке пахнет жареным луком и сыростью из подвала.
— Верочка, давай мы сейчас… Мы просто поговорим, ладно? — Сергей натянул с пола вылинявшие трико с вытянутыми коленями, неловко подскакивая на одной ноге. — Это не то, что ты подумала. То есть… черт. Света, оденься и уйди.
Света, торопливо всхлипывая, подбирала с ковра лифчик и узкие синие джинсы. Она не смотрела на Веру, бочком просочилась мимо нее в прихожую, сунула босые ноги в дешевые кроссовки и выскочила на площадку, даже не завязав шнурки. Замок щелкнул, оставив в коридоре тяжелый, удушливый запах чужих сладких духов, смешанный с запахом сергеева пота и лежалой пыли.
Вера прошла на кухню. Там стояла недопитая бутылка грузинского вина из сетевого магазина у дома и две чашки. Не фужеры — фужеры хранились в серванте за стеклом, их доставали на Новый год и дни рождения, — а обычные кружки с отбитыми краешками.
Она села на табурет, покрытый клеенкой в мелкую клетку, и положила руки на колени. Пальцы у Веры были загрубевшими: десять лет работы товароведом на оптовом складе стройматериалов и сантехники не способствовали гладкости кожи. У Сергея, мастера по ремонту стиральных машин в городском быткомбинате, руки были не лучше — въевшаяся под ногти смазка и мелкие шрамы от хомутов.
— Чайник поставить? — тихо спросил Сергей, переминаясь с ноги на ногу в дверном проеме кухни.
Он выглядел нелепо. Пятьдесят два года, на макушке наметилась проплешина, живот нависает над резинкой трико. Вера смотрела на него и не чувствовала привычного тепла, которое обычно накатывало, когда он возвращался с холода, приносил в кармане куртки две конфеты и ворчал на сломанный лифт. Не было ни ярости, ни желания бить посуду. Была только странная, вымораживающая пустота.
— Чайник? — переспросила она. — Ты серьезно, Сережа?
— Ну а что мне сказать? Орать будешь? Бей посуду, ори, только не сиди так.
— Зачем мне бить тарелки? Я их на свои тринадцатые покупала, в универмаге на площади. Комплект на шесть персон.
— Вер, это бес попутал. Дурак я. Она заявку подавала, у нее насос полетел на машинке. Слово за слово, чаем напоила… Два месяца это длится. Не больше. Клянусь тебе, я сам хотел закончить.
— Два месяца, — медленно повторила Вера. — Значит, когда у меня спину прихватило в ноябре, и ты сказал, что до полуночи сидел над партией двигателей на складе, ты был у нее?
Сергей опустил голову и ничего не ответил. На улице заурчал мусоровоз, послышался металлический грохот опрокидываемого бака. Обычная жизнь вокруг текла своим чередом: соседи сверху включили телевизор, на полную громкость заиграла заставка вечерних новостей, за стеной заплакал чей-то ребенок.
— Собирай вещи, — сказала Вера.
— Куда я пойду? Ночь на дворе почти. Квартира, между прочим, нам обоим от завода давалась. Мы ордер вместе получали.
— К ней иди. У Светы насос починен, чай есть. А ордер… Половина квартиры твоя, да. Хочешь делить через суд — подавай. Но сегодня ты здесь спать не будешь. Я на эту кровать лечь не смогу, пока матрас на помойку не вынесу.
Сергей дернул плечом, хотел что-то возразить, но наткнулся на ее взгляд. Вера никогда не кричала. За двадцать шесть лет брака он помнил ее в ярости всего пару раз: когда сын Антошка в седьмом классе спрыгнул с гаража и сломал ключицу, и когда свекровь попыталась переклеить обои в их комнате без спроса. Но сейчас ее лицо было серым и неподвижным, словно вылепленным из остывшей глины.
Он ушел в спальню. Вера слышала, как скрипят дверцы старого шкафа из ДСП, как с металлическим стуком падают вешалки, как молния на спортивной сумке заедает на изгибе. Это была та самая синяя брезентовая сумка, с которой они каждое лето ездили на электричке на дачный участок в шесть соток полоть картошку.
Через двадцать минут он вышел в прихожую. Куртка нараспашку, старая вязаная шапка в руке, сумка оттягивает плечо.
— Денег дай на такси, — хрипло попросил он. — У меня на карте пусто, аванс только во вторник.
Вера встала, подошла к трюмо, открыла верхний ящик. Достала деревянную расписную шкатулку из-под леденцов, где лежали квитанции за газ и отложенные на ремонт коридора купюры. Отсчитала три бумажки по двести рублей, протянула ему.
— Ключи оставь на тумбочке.
— Верка… Ну двадцать шесть лет же. Ну оступился мужик, с кем не бывает? У нас же Антоха взрослый, внук скоро будет…
— Вот Антохе сам и расскажешь, почему ты на ночь глядя с сумкой ушел. Ключи положи.
Металл звякнул о лакированное дерево тумбочки. Дверь захлопнулась. Замок дважды щелкнул, когда она повернула защелку изнутри.
Вера осталась одна.
Тишина в квартире стояла плотная, ватная. Первым порывом было сесть на пол прямо в коридоре и заплакать, завыть, как выла соседка тетя Клава, когда ее муж утонул на весенней рыбалке. Но слез не было. Было только ощущение липкой, въедливой грязи, покрывшей все вокруг.
Она пошла в спальню. Сорвала васильковый пододеяльник, простыню, наволочки. Сгребла все в охапку, вынесла на балкон и без жалости швырнула в угол, на старые пустые банки. Затем вернулась, заглянула в ванную, налила в цинковое ведро горячей воды, щедро плеснула хлорного средства для мытья сантехники и взяла тряпку.
Она мыла полы яростно, до скрипа, сдирая кожу на пальцах. Отмыла плинтусы, ножки кровати, подоконник, дверные ручки. Пахло хлоркой так, что резало глаза, но этот едкий химический запах был лучше, чем приторная сладость духов той женщины. Закончив со спальней, она вымыла коридор и кухню. Выстирала тряпку хозяйственным мылом, повесила сушиться на край ведра.
Часы показывали половину двенадцатого ночи. Спать на голом матрасе Вера не могла. Она достала из антресолей старый ватный тюфяк, пахнущий нафталином, постелила его прямо на узкий диван в гостиной, накрылась байковым одеялом сына и уставилась в потолок, где дрожали тени от фонаря во дворе.
Утром зазвонил будильник. В шесть сорок пять, как обычно.
Тело ломило, будто ее били палками. Голова гудела от хлорных паров и бессонницы. Вера поднялась, механически умылась холодной водой, намазала лицо дешевым кремом из тюбика, заварила вчерашний чайный пакетик. Есть не хотелось, но она заставила себя съесть кусок черствого хлеба с сыром. На работе надо было стоять на ногах, принимать фуру с керамической плиткой из Воронежа, сверять накладные, ругаться с грузчиками.
На складе было сыро и сквозно. Плитка пришла с боем: два ящика раскололись в дороге.
— Вера Николаевна, распишитесь в путевом, — кричал водитель, крупный мужик в замасленной телогрейке, дыша перегаром. — Да ладно тебе, спиши на бой, дорога-то какая, сам знаешь, яма на яме от самого Тамбова!
— Ничего я списывать сверх нормы не буду, Михалыч, — ответила Вера ровным голосом, даже не подняв глаз от планшета с зажимом. — Составляем акт расхождения. Сгружай бой отдельно, под навес. У меня переучет через две недели, я свои деньги за вашу плитку в кассу вносить не нанималась.
Водитель матюкнулся, но спорить не стал, ушел к погрузчику.
К обеду телефон в кармане рабочего халата завибрировал. Звонил сын.
— Мам, привет. Ты на работе?
— На работе, Антон. Что случилось?
— Да отец объявился. Сидит у меня в мастерской, в гараже, чуть не плачет. Говорит, вы поругались сильно, ты его выгнала. Мам, вы чего на старости лет с ума сходите? У Оли токсикоз тяжелый, мы к врачу записаны, а тут батя с торбой сидит, не знает, куда приткнуться. Вы помиритесь, а? Ну что вы там не поделили? Телевизор опять?
Вера прижала трубку плечом к уху, продолжая пересчитывать коробки с затиркой для швов.
— Он тебе не сказал, почему ушел?
— Сказал, что повздорили из-за ерунды, ты уперлась и слушать ничего не хочешь. Мам, ну он же пожилой человек, куда ему?
— Твой пожилой человек вчера в нашей постели бабу чужую обхаживал, Антон, — спокойно произнесла Вера. — Когда я с работы пришла.
На том конце провода повисла тяжелая тишина. Было слышно, как в гараже у Антона гудит компрессор для подкачки шин.
— Мам… Ты серьезно?
— Абсолютно. Так что пусть твой отец ищет себе угол сам. Или к ней идет, или в общежитие при комбинате просится. В квартиру я его не пущу. Все, сынок, у меня разгрузка стоит, некогда мне. Вечером Оле позвоню, спрошу, как анализы.
Она нажала отбой и сунула телефон обратно в карман. Руки мелко дрожали, но она сжала кулаки, сунула их в карманы халата и пошла к пандусу, где уже сигналила очередная грузовая машина.
Недели потекли вязко, тяжело, как застывающая цементная смесь.
Сергей звонил каждый день. Сначала умолял, потом злился, грозился подать в суд на раздел имущества, потом снова плакал в трубку, говорил, что ночует в слесарке при мастерской на раскладушке, что у него прихватило печень, что Света эта оказалась вертихвосткой и выставила его через три дня, как только поняла, что денег у него нет и уходить от жены с концами он не собирался.
Вера слушала эти излияния ровно три минуты, после чего молча клала трубку.
В субботу она вызвала мужиков с работы. Два крепких паренька-грузчика за три тысячи рублей и банку соленых помидоров вынесли старую двуспальную кровать на помойку. Весь матрас, полированные спинки, продавленную сетку. На освободившееся место Вера ничего покупать не стала. Она просто переставила туда свой рабочий стол со швейной машинкой, которая пылилась в углу больше пяти лет.
Вечерами, когда за окном темнело и город засыпал под серым мартовским снегом с дождем, она садилась шить. Шить она умела хорошо, когда-то в молодости даже оканчивала курсы кройки и шитья при Доме культуры текстильщиков. Достала старые отрезы льна, ситца, купленные еще в девяностые годы и лежавшие на антресолях мертвым грузом.
Она кроила наволочки, пододеяльники, простыни. Новые, хрустящие, пахнущие чистым хлопком и нагретым утюгом. Без васильков. Белые, кремовые, сдержанные.
В апреле позвонила невестка Оля:
— Вера Николаевна, мы родили. Мальчик, три двести, пятьдесят один сантиметр.
Вера стояла посреди пустой, вычищенной до блеска спальни, держала телефон и впервые за два месяца заплакала. Тихо, без всхлипов, слезы просто катились по щекам, смывая накопившуюся серую пыль со склада, запах хлорки и горечь чужих простыней.
На выписку из роддома приехали все. Сергей стоял в стороне у крыльца — похудевший, в мятом весеннем плаще, с нелепым букетом увядающих гербер. Он жался к колонне, боясь подойти ближе. Антон держал на руках синий сверток с кружевным уголком, Оля улыбалась усталой, бледной улыбкой.
Вера подошла к молодым, поцеловала невестку, положила руку на плечо сыну. Достала большой пакет, в котором лежало сшитое ею крошечное лоскутное одеяло из мягкой фланели.
Сергей сделал шаг вперед, кашлянул:
— Вера… Здравствуй. Поздравляю с внуком.
Она повернулась к нему. Посмотрела внимательно. В его глазах была собачья тоска, неприкаянность человека, который собственными руками сломал крышу над своей головой и теперь мокнет под дождем, удивляясь, почему холодно. Но внутри у Веры ничего не шевельнулось. Ни жалости, ни старой обиды. Все выгорело и выветрилось весенним сквозняком.
— Здравствуй, Сергей, — сказала она. — И тебя с внуком.
— Поговорим? Я комнату снял у бабки одной на Заводской. Сыро там, сил нет. Может, домой пустишь? Я все осознал, Вер. Честное слово, на коленях стоять буду.
Вера поправила шерстяной платок на шее, посмотрела на весеннее небо, по которому быстро бежали белые рваные облака, и покачала головой.
— Нет, Сережа. Домой ты не пойдешь. Дома у меня теперь чисто. А заявление на развод я вчера в загс отнесла. Приходи во вторник расписаться, там очередей нет, быстро управимся.
Она повернулась к сыну, взяла его под руку и сказала:
— Поехали, Антоша. Оле отдыхать надо, да и малыша кормить пора. Я пирог с капустой испекла, на столе остывает.
Они пошли к машине, шлепая по свежим апрельским лужам, в которых отражалось яркое, холодное, но уже совсем весеннее солнце. Сзади остался роддом, остался постаревший человек с поникшими цветами в руках, осталась прошлая четверть века. Впереди была новая смена на складе, пеленки для маленького Ванечки, шумный чай на чистой кухне и тишина, в которой больше не нужно было бояться чужих шагов и чужого предательства.