Перед операцией муж написал мне сообщение: «Я хочу развода. Мне не нужна больная жена». Пациентка на соседней койке утешила меня. «Если я выживу, нам следует пожениться», — сказала я. Он кивнул. Медсестра ахнула: «Есть предположение, у кого вы только что спросили?»
3:00 утра. Призрачный синий свет телефона на тумбочке освещал палату 212. Я взяла трубку, сердце бешено колотилось, я молилась об «удачи» или «я люблю тебя» от Эвана перед операцией. Вместо этого слова на экране заморозили мою кровь.
«Мы разводимся, Джессика. Мне не нужна больная жена. Мой адвокат уже составляет документы. Не звони мне».
Я перечитала сообщение четыре раза, ожидая, что буквы перестроятся во что-то более человечное. Но этого не произошло. Восемь лет моей жизни были выброшены, как обычный мусор, всего лишь в четырнадцати словах. Я согнулась пополам не от боли в опухоли, а от осознания того, что мужчина, который делил со мной постель, был незнакомцем самого жестокого рода.
Марк — мужчина на соседней кровати — не спешил выражать пустую жалость. Он несколько минут уважал масштаб моего обморока, прежде чем тихо пододвинуть ко мне стул.
Он прочитал текст, который я ему передала, его челюсть сжалась до такой степени, что стала видна кость. Он заговорил, его голос был как холодное, закаленное железо: «Потом ты попадаешь туда, просыпаешься и понимаешь, что мусор в твоей жизни наконец-то вылез сам собой».
7:45 утра. Когда санитар приехал с каталкой, я посмотрела на Марка — незнакомца, который казался более солидным и порядочным, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо знала.
Дикий, прерывистый смех вырвался из моего горла: «Ты такой порядочный, Марк Грант. Не такой, как он. Если я переживу это, может быть, нам просто стоит пожениться и на этом закончить».
Это была горькая шутка, защитный механизм, призванный замаскировать мое собственное унижение. Я ожидала вежливой улыбки или фразы «просто сосредоточься на выздоровлении». Но Марк остановился. Он долго смотрел на меня, не моргая, без всякой иронии.
«Хорошо», — сказал он.
Я заикнулась: «Вы… вы серьезно?»
«Хорошо», — повторил он, простой, торжественный обет, несущий тяжесть якоря.
Каталка начала катиться. Двойные двери хирургического отделения поглотили меня целиком, и последнее, что я увидела, — это Марк Грант, кивнувший мне, словно мы только что подписали контракт кровью.
Проснусь ли я, чтобы выполнить это безумное предложение, или это будет последняя глава моей жизни?