Резким движением она выдернула ящик тумбы и достала оттуда объемную картонную папку.
Старые тесемки лопнули, и на ковер сплошным ковром посыпались чеки и банковские выписки.
— Изучай, — властно скомандовала Маргарита Геннадьевна. — Пора заканчивать с иллюзиями и сказками о благородных корнях. Вот она, настоящая изнанка нашего аристократизма. Фундамент, на котором мы стоим.
— К чему вы это? — растерянная Алиса опустилась на колени, скользя взглядом по бесконечным рядам цифр.
— Это счет за твое великолепие, деточка, — бабушка принялась методично сортировать бумаги. — В эту стопку идут взносы за твою частную школу. А вот это — гонорары многоуважаемой Виктории Альбертовны.
Девочка с нарастающим ужасом смотрела на итоговые суммы.
— Но я была уверена... — ее голос предательски дрогнул. — Мы же проходили конкурс! Вы сами говорили, что меня приняли исключительно за мой талант!
— Вокальные данные у тебя действительно выдающиеся, тут не поспоришь, — тяжело вздохнула старушка. — Вот только светила музыки не преподают бесплатно. Аппетиты у нашего профессора просто астрономические. Запомни, Алиса: твои способности — это лишь красивый фасад. За твой шанс пробиться в люди Анна расплачивается своим потом и кровью. Она выматывается на работе сутками. И, к слову, тянет на себе еще и меня, старую фантазерку, оплачивая все эти походы в театр. Она добровольно пошла на эту каторгу ради твоих перспектив, неужели это так сложно понять?
— Вы же сами бесконечно ее критикуете! — всхлипывая, крикнула девочка. — Сами твердите, что ее профессия — это позор!
— И не перестану твердить! — резко повысила голос Маргарита Геннадьевна. — Потому что она моя дочь, и я мечтала видеть ее на пьедестале, а не с подносом в руках! Но тебе никто не давал права вытирать о мать ноги! Каждая заработанная ею купюра уходит на тебя! Ты хоть обращала внимание, что Анна уже пятый сезон не меняет пальто, лишь бы ты щеголяла в брендовых шмотках? Ты ноги ей целовать обязана, а не нос воротить!
Девочка разрыдалась в голос, ошарашенно глядя на море платежек. Бабушка тяжело опустилась рядом с ней на ковер и прижала к себе ее вздрагивающие плечи.
— Мы обе крупно оплошали, — произнесла старушка надтреснутым, непривычно мягким голосом. — Я просто не умею любить иначе, как через жесткую критику. Никакой ласки, сплошная дрессировка. Думаешь, у меня было счастливое детство? За сутулую спину меня били линейкой, за неверный аккорд — лупили по рукам. Моя мать не знала слов утешения, только приказы. Оттуда и растут ноги у моего надменного фасада... — она прерывисто выдохнула. — А наша Анна оказалась куда сильнее и мудрее меня. Моя спесь просто не позволяла мне сказать ей это в глаза. Мне до слез обидно видеть, как она прислуживает чужим людям, ведь она заслуживает целого мира.
Они просидели на полу спальни несколько часов, погруженные каждая в свои мысли. Вмиг перекроить сложившиеся характеры невозможно, но необходимо было сделать хотя бы первый шаг навстречу друг другу.
Когда вечером Анна переступила порог, ее окутал потрясающий аромат печеного мяса и ванили. На кухне разворачивалось настоящее представление: ее домашние "графини", повязав фартуки, вовсю хозяйничали у плиты. Маргарита Геннадьевна, не снимая нарядного платья, перепачканная в пшеничной муке, с энтузиазмом орудовала скалкой. Духовка призывно гудела, а Алиса усердно нарезала салат.
— Вернулась? — буднично бросила мать, словно такие сцены происходили у них ежедневно. — Давай в ванную, скоро будем ужинать.
Анна застыла столбом, всерьез заподозрив у себя слуховые галлюцинации от переутомления. Боясь разрушить это хрупкое волшебство, она молниеносно ополоснулась и робко заглянула на кухню:
— Вам чем-нибудь помочь?
— Просто посиди, мамочка, — тепло улыбнулась Алиса, не отрываясь от готовки. — Мы уже почти всё.
Уставшая женщина села за стол, не в силах вымолвить ни слова. Тот вечер стал настоящим откровением. Анна со смехом травила байки о капризных клиентах ресторана, Алиса увлеченно рассказывала о предстоящем вокальном смотре. Бабушка, по старой памяти, все же попыталась завести шарманку о нормах дореволюционного этикета, но в этот раз никто не вздыхал раздраженно — над ее речами искренне и по-доброму подшучивали. Анна боялась даже моргать, чтобы не спугнуть это невероятное чувство уюта и легкости, которого в их доме не было уже много лет.
После чая, когда Анна по инерции начала собирать посуду, Маргарита Геннадьевна мягко перехватила ее запястье:
— Оставь. Ты весь день на ногах, иди ложись.
Глубокой ночью дверь в спальню бесшумно приоткрылась. Алиса подошла к кровати и крепко обхватила мать за шею.
— Мам, прости меня за те слова, — едва слышно прошептала она. — Я повела себя как последняя идиотка.
В сердце Анны уже давно не осталось места для обид. Материнская любовь стирает любые шрамы. Их отношения всегда будут напоминать американские горки: они еще не раз причинят друг другу боль и не всегда смогут быстро найти пути к примирению, но этот невидимый фундамент из чистой, стопроцентной преданности останется нерушимым.
Очередное столкновение с Дианой не заставило себя ждать. Поймав спиной брошенное с издевкой «дочка официантки», Алиса даже не подумала ссутулиться. Она резко развернулась на каблуках, гордо вздернула подбородок и пронзила главную школьную стерву тем самым ледяным, аристократичным взглядом, который годами оттачивала ее бабушка:
— Усвой одну простую истину, Диана. Никакие родительские капиталы не вправят тебе породу. Если ищешь базарную торговку — просто подойди к зеркалу. В высшем обществе подобные выходки считаются дурным тоном. Твой папа может заказать самый дорогой банкет, но вот воспитание и чувство такта в меню, увы, не значатся.
В коридоре повисла гробовая тишина, которая секунду спустя разорвалась оглушительным смехом одноклассников. Лицо Дианы пошло красными пятнами ярости. Алиса отдавала себе отчет в том, что это лишь первый бой в затяжной школьной войне. Но теперь внутри нее сформировался непробиваемый панцирь. Фамильное упрямство, унаследованное от Анны, больше не позволит ей пасовать перед трудностями. Она была готова встретить любой удар.