В квартире пахло жареной мойвой и старой одеждой. Этот запах ударил в нос раньше, чем я успела переступить порог. Я замерла с чемоданом в руке, глядя на свои идеально белые кроссовки, которые даже не хотелось ставить на этот пол.
— Сереж, мы дверью ошиблись? — спросила я, хотя знала: замок открылся моим ключом.
Сергей за моей спиной тяжело засопел. Он возился с замком слишком долго, уронил ключи, потом долго вытирал ноги. Теперь я понимала почему.
— Лен, ты только не заводись сразу, ладно? — его голос звучал виновато и жалко, как в детстве, когда он разбил мамину вазу. — Маме просто пожить негде было.
Я шагнула в коридор. Мой любимый коврик «Welcome» исчез. Вместо него лежала какая-то пестрая тряпка, похожая на половую ветошь. На вешалке, потеснив мое кашемировое пальто, висело грузное драповое пальто с облезлым воротником. Пахло от него сыростью и тем самым «бабушкиным сундуком».
Из кухни вышла Галина Ивановна. В моем шелковом халате, который я купила с премии и надевала только по особым случаям. На ней он не сходился, выставляя напоказ застиранную ночную рубашку. В руках она держала надкушенный бутерброд с маслом и шпротами.
— О, приехали, — буркнула она вместо приветствия, жуя. — А я думала, самолет задержится. Не успела полы протереть, наследите все равно сейчас.
Я медленно сняла обувь. Внутри поднималась холодная, расчетливая ярость. Не истерика, нет. Скорее чувство, когда видишь ошибку в важном отчете: нужно просто взять и исправить.
— Галина Ивановна, что вы здесь делаете? — спросила я ровно.
— Живу я здесь, — она фыркнула, разворачиваясь в сторону гостиной. — Проходите, чего встали. Сережа, чай будешь? Я там пирог испекла, правда, духовка у вас дурная, низ подгорел.
Я прошла в гостиную. Моя гордость. Мой минимализм, светлые стены, диван цвета слоновой кости. Теперь на диване лежали вязаные накидки. На телевизоре стояли иконки и пузырьки с каплями. На полу — стопки газет «Вестник здоровья».
Но самое страшное ждало в спальне.
Дверь была распахнута настежь. Моя кровать была разобрана, белье сбито в ком. А у шкафа… У шкафа царил хаос.
На полу валялись мои платья. Брендовые костюмы, в которых я ходила на переговоры. Шелковые блузки. Все это было свалено в кучу, как мусор. А на плечиках в моем гардеробе висели ситцевые халаты и необъятные кофты.
— Это что? — я указала на кучу на полу.
Галина Ивановна подошла сзади, вытирая жирные руки о мой халат.
— Места мало, Леночка. Шкаф один, а вещей у тебя — на роту солдат. Я свои развесила, а твое… ну, переберешь потом. Что на антресоли, что на дачу. Не барыня.
— Вы выбросили мои вещи из моего шкафа?
— Мама сказала, эта квартира теперь и моя, — вдруг подал голос Сергей из коридора. Он даже не зашел в комнату. Стоял там, в тени, не снимая куртки. — Лен, у нее трубы потекли. Ремонт нужен. Ну куда ей?
Я посмотрела на мужа. Три года брака. Ипотека, которую я закрыла за год до свадьбы своими деньгами. Его вечные «временные трудности» с работой. Мои попытки быть понимающей. Все это сейчас лежало на полу вместе с мятыми платьями.
— Галина Ивановна, — я повернулась к свекрови. — У вас тридцать минут.
— Чего? — она перестала жевать.
— Тридцать минут, чтобы собрать свои вещи, снять мой халат и покинуть помещение.
Свекровь расхохоталась. Смех был неприятный, лающий.
— Ишь ты, командирша! Ты с мужем так разговаривай, а мать уважать надо! Сережа, ты слышишь? Она меня выгоняет! Из дома сына выгоняет!
Сергей вошел в комнату, наконец подняв глаза. В них была мольба.
— Лен, ну не начинай. Ну поживет месяц-другой. Мы же семья. Тебе жалко? Места же много.
— Это моя квартира, Сережа. Купленная до брака. Ты здесь даже не прописан.
— Вот! — взвизгнула Галина Ивановна, тыкая в меня пальцем с обломанным ногтем. — Я же говорила тебе, сынок! Она тебе этим куском бетона всю жизнь тыкать будет! Куркулиха! Ничего, Сережа здесь живет, значит и я право имею. Мы, между прочим, консультировались!
— С кем? С соседкой по лавочке? — я достала телефон.
— Звони-звони! Хоть папе римскому! Я с места не сдвинусь, пока давление не спадет. А оно у меня уже двести! Ой, сердце… Сережа, лекарства!
Она картинно осела в кресло (мое любимое кресло для чтения!), закатывая глаза. Сергей заметался, хватая пузырьки со столика.
— Лен, ты видишь?! Ты ее до приступа доведешь! Уйди, дай воды!
Я посмотрела на этот спектакль. Сергей капал успокоительное, руки у него дрожали. Галина Ивановна приоткрыла один глаз, проверяя, произвожу ли я впечатление испуганной.
Я не производила. Я нажала кнопку вызова в приложении охраны.
— Алло, диспетчер? Это Елена Воронова, пятая квартира. У меня в квартире посторонние, отказываются уходить. Да, угрожают. Да, жду группу.
В комнате повисла тишина.
— Ты… ты охрану вызвала? На мать? — Сергей выпрямился, и впервые я увидела в его глазах не жалость, а злость. — Ты совсем очерствела со своей карьерой?
— У вас осталось двадцать минут, — я посмотрела на часы. — Ребята приезжают быстро.
Галина Ивановна вдруг перестала умирать. Она резво вскочила с кресла, лицо пошло красными пятнами.
— Ах ты дрянь! Да я тебя… Да мы на тебя в суд подадим! Сережа, собирай вещи! Мы уходим! Ноги моей здесь не будет! Пусть подавится своими метрами!
Она начала метаться по комнате, сгребая свои кофты, скидывая их в огромные клетчатые сумки. Она хватала все подряд: свои лекарства, мои полотенца, даже пульт от телевизора чуть не сунула в карман.
— Халат снимите, — напомнила я.
Она сдернула халат, швырнула его мне в лицо. Оставшись в ночнушке и рейтузах, она начала натягивать свое пальто прямо на это белье.
— Пошли, сынок! Нечего нам тут делать. Пусть сидит одна, как сычиха. Бог все видит, отольются кошке мышкины слезки!
Сергей стоял, переводя взгляд с меня на мать.
— Лен… ты серьезно? Вот так просто? Из-за ерунды?
— Ерунда — это когда чашку разбил. А когда ты приводишь в мой дом человека, который меня ненавидит, и позволяешь ему рыться в моем белье — это не ерунда. Ключи на стол.
— Я… я их маме отдал.
— Забери у мамы. И положи на стол.
Звонок в дверь раздался ровно через двадцать минут. На пороге стояли двое крепких парней в форме с нашивками «ГБР».
— Елена Владимировна? Вызов был? — старший, с короткой стрижкой, окинул взглядом коридор.
— Да. Вот эти граждане уже уходят. Проследите, пожалуйста, чтобы ничего лишнего не прихватили.
Галина Ивановна, пыхтя, тащила сумки к выходу. Проходя мимо меня, она специально задела меня плечом.
— Чтоб тебе пусто было, — прошипела она.
Сергей вышел последним. Он так и не посмотрел мне в глаза. Ключи звякнули о тумбочку.
— Я потом за остальным заеду, — буркнул он.
— Курьером пришлю, — ответила я и закрыла дверь.
Щелкнул замок. Я прислонилась лбом к прохладному металлу двери.
Тишина. В квартире наконец-то была тишина. Только запах жареной рыбы и успокоительного напоминал о том, что здесь произошло.
Я не плакала. Странно, но слез не было совсем. Было ощущение, будто я только что закончила очень тяжелый, грязный проект. Усталость и облегчение.
Я взяла большой мусорный пакет. Собрала в него постельное белье, на котором спала свекровь. Взяла халат, который она швырнула. Взяла накидки с дивана. Все это полетело в мусоропровод.
Потом я открыла все окна настежь. Осенний, холодный ветер ворвался в квартиру, выдувая запах чужой старости и предательства.
Через неделю мы подали на развод. Сергей пытался звонить, писал длинные сообщения про то, что «мама погорячилась», что «надо уметь прощать», что «он запутался». Я не отвечала.
Я узнала от общих знакомых, что никакого потопа у Галины Ивановны не было. Она просто сдала свою квартиру жильцам, чтобы подзаработать, и решила, что «у молодых» ей будет удобнее. А Сергей не смог сказать «нет».
Вчера я купила новый комплект белья. Сатин, цвет «графит». Дорогой. И установила новые замки.
Вечерами я пью чай на кухне, смотрю на город и думаю: как хорошо, что они показали свое лицо сейчас, а не когда у нас появились бы дети. Я заплатила за этот урок ценой платьев и нервов, но, кажется, это была очень выгодная сделка.