В прихожей резко пахло знакомыми духами. Марина невольно задержала дыхание. Этот запах всегда действовал на неё как сигнал тревоги.
— Павел, ну что ты копаешься? Помоги матери раздеться, у меня пакеты тяжелые! — голос Галины Сергеевны заполнил собой всё пространство «двушки», еще до того, как она переступила порог гостиной.
Марина поправила волосы перед зеркалом, одернула домашнюю футболку и вышла встречать.
— Добрый вечер, Галина Сергеевна.
Свекровь, грузная женщина с залаченной прической, вручила Павлу пакет с какими-то банками и только потом удостоила невестку взглядом. Взгляд был сканирующий: от тапочек до макушки.
— Здравствуй, Марина. Опять похудела? Одни глаза остались. Мужа-то кормишь, или тоже на диете держишь?
— Кормлю, Галина Сергеевна. Проходите, чайник закипает.
Павел суетился вокруг матери с виноватым видом. Это раздражало Марину больше всего: стоит его матери появиться на горизонте, как успешный тридцатилетний инженер превращается в школьника, забывшего сменку.
За столом Галина Сергеевна долго и шумно пила чай, прихлебывая из блюдца — её неизменная привычка, которая доводила Марину до белого каления. Разговор шел ни о чем: погода, цены на продукты, соседка с третьего этажа, которая «совсем стыд потеряла».
Марина ждала. Она знала: свекровь никогда не приезжает просто так с другого конца города в пятницу вечером.
— А Вика как? — осторожно спросил Павел, намазывая булку маслом.
Галина Сергеевна тяжело вздохнула, отставила блюдце и промокнула губы салфеткой. Театральная пауза затянулась.
— Вот о Вике я и хотела поговорить. Собственно, ради этого и приехала.
Она перевела взгляд на Марину. Глаза у свекрови были водянистые, но цепкие.
— Проблема у нас, Паша. Сестра твоя совсем извелась. С мужем этим своим... непутевым... разбежалась окончательно. Вернулась ко мне.
— Опять? — вырвалось у Павла. — Мам, это уже третий раз.
— В этот раз серьезно! — отрезала мать. — Он на неё руку поднял. Или замахнулся... В общем, неважно. Не может она там больше жить. А у меня... Ты же знаешь мою квартиру. Две комнаты, смежные. Я старый человек, мне покой нужен, телевизор посмотреть, полежать. А Вика молодая, к ней подруги приходят, музыка, разговоры до полуночи. Тесно нам. Мы с ней уже грызться начали, как собаки.
— И чего ты хочешь? — напрягся Павел. — Денег на съем? Мам, мы сейчас сами на мели, ремонт доделываем, кредит за машину...
— Да при чем тут деньги! — отмахнулась Галина Сергеевна, как от назойливой мухи. — Зачем платить чужому дяде, когда у самих добра навалом?
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось в тугую пружину. Она поняла, к чему клонит «любящая мать», еще за секунду до того, как слова были произнесены.
— Я тут подумала, — продолжила свекровь нежным голосом. — У Мариночки ведь квартира бабушкина стоит. На улице Ленина. Вы её сдаете каким-то проходимцам.
— Там живет семья с ребенком, приличные люди, — тихо вставила Марина.
— Вот именно! Чужие люди! — Галина Сергеевна повысила голос. — Живут, пользуются, небось стены пачкают и мебель портят. А родная сестра, кровиночка Пашина, должна по углам мыкаться или с матерью в тесноте ютиться? Это не по-людски.
Она отодвинула чашку и, глядя прямо в глаза невестке, твердо произнесла:
— В общем так. Выгони жильцов, моей дочери нужнее! Пусть Вика там поживет. Годик, может два. Пока жизнь не наладит, работу нормальную не найдет. Ей сейчас поддержка нужна, свой угол, чтобы все наладить.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник. Марина смотрела на мужа. Павел сидел, опустив голову, и держал в руке хлеб над скатертью.
— Галина Сергеевна, — Марина старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Эта квартира — мое наследство. Мы с этих денег ипотеку гасим, которую, кстати, брали, чтобы эту квартиру, где мы сейчас сидим, купить. Если жильцы съедут, нам платить будет нечем.
— Ой, не прибедняйся! — фыркнула свекровь. — У Паши зарплата хорошая. Ну, пояса затянете немного. Неужели деньги важнее семьи? Вика — сестра! А ты... ты о себе только думаешь. Эгоистка. Я сразу Паше говорила — хитрая ты, расчетливая.
— Мама, — Павел поднял глаза. В них была мольба. — Мам, ну правда. Вике двадцать восемь лет. Она ни дня не работала нормально. То семью который раз создает, то снова себя ищет. Если её туда пустить, она коммуналку платить не будет, а через месяц там балаган устроит. Мы это уже проходили с твоей дачей.
Лицо Галины Сергеевны пошло красными пятнами.
— Ты! — она ткнула пальцем в грудь сыну. — Ты как про сестру говоришь? Она творческая натура! Ей просто не везет! А ты, вместо того чтобы плечо подставить, жену свою слушаешь? Подкаблучник! Она тебя настроила! Я вижу, как она смотрит — продуманша!
Марина встала. Стул с противным скрежетом отодвинулся по кафелю.
— Галина Сергеевна, разговор окончен. Квартирантов я выселять не буду. Вика в мою квартиру не въедет. Точка.
Свекровь вскочила. Стул едва не опрокинулся.
— Твоя квартира? Твоя?! — закричала она, брызгая слюной. — Да ты в нашу семью пришла ни с чем! Если бы не мой сын...
— Стоп! — Павел ударил кулаком по столу. Чашка подпрыгнула и перевернулась, чай темной лужей растекся по скатерти. — Хватит!
Он встал, нависая над матерью. Марина никогда не видела его таким. У него побелели губы, и на шее вздулись вены.
— Мама, ты переходишь границы. Марина права. Квартира её. И решать ей. А Вике передай: пусть идет работать. Кассиром в супермаркет, они всегда требуются.
— Ты... ты мать гонишь? — Галина Сергеевна схватилась за сердце, картинно закатив глаза. — Мне плохо! Мне сейчас дурно будет! Вы меня доведете!
— Лекарства у тебя в сумке, я видел, — жестко сказал Павел. — И спектакль этот я видел уже достаточно раз. На Вику он действует, на меня — больше нет.
Он вышел в коридор, снял с вешалки пальто матери и её сумку. Вернулся и положил вещи на стул рядом с ней.
— Уходи, мам. Пожалуйста. Пока мы окончательно не переругались.
— Прокляну, — прошипела Галина Сергеевна. Её лицо из красного стало мертвенно-бледным, но не от болезни, а от ярости. — Ноги моей здесь больше не будет. И внуков мне ваших не надо, от змеи рожденных!
Она схватила сумку, пальто волочилось по полу. Вылетела в прихожую, даже не обувшись, сунула ноги в ботинки как попало.
Марина стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Ей было холодно.
Дверь хлопнула так, что осыпалась штукатурка.
Несколько минут они стояли в тишине. Павел смотрел на закрытую дверь, потом медленно сполз по стене на пуфик в прихожей и закрыл лицо руками.
— Паш... — тихо позвала Марина.
— Не надо, Марин. Ничего не говори, — глухо отозвался он. — Дай мне пять минут. Просто... тошно.
Марина ушла на кухню. Вытерла пролитый чай. Собрала хлебные крошки. Механические действия успокаивали. Она понимала: никакой победы нет. Есть только тяжелый, липкий осадок и понимание, что прежнего уже не вернуть. Родственников стало меньше, а свободы — больше.
Она налила стакан воды и вернулась в коридор. Павел сидел всё в той же позе. Она молча протянула ему стакан и положила руку на плечо. Он накрыл её ладонь своей и крепко сжал. Рука у него была ледяная.
— Замки надо сменить, — вдруг сказал он, глядя в пустоту. — У неё есть комплект ключей от нашей квартиры. На всякий случай давали.
— Сменим, — кивнула Марина. — Завтра же и сменим.
За окном начал накрапывать дождь, барабаня по подоконнику. В квартире было тихо, и впервые за долгое время в этой тишине не было напряжения ожидания очередного визита.