Вера открыла дверь своим ключом и замерла. В коридоре висел чужой запах — приторные дешёвые духи вперемешку с табачным дымом. Она сняла туфли, прошла на кухню.

За столом сидел Борис, напротив — соседка Тамара. Между ними початая бутылка настойки и Верина хрустальная вазочка. Та самая, с вишнёвым вареньем для внука.

— Ты чего так рано вернулась?

Голос у Бориса дрогнул. Он едва не выронил дымящуюся сигарету.

Вера поставила сумку на пол. Медленно. Посмотрела на вазочку, на Тамару. Тамара вскочила так резко, что стул упал.

— Вера, я вот зашла ключ попросить, у меня кран сорвало, а Гена в Москве на заработках, ты ж знаешь, денег нет совсем, вот Борис Михайлович помог инструментом, я уже пошла, мне надо ещё в магазин успеть...

Она схватила сумочку и выскочила, едва не споткнувшись о порог. Борис заметался. Стал наливать Вере воды, приговаривать, что надо было предупредить, он бы встретил на вокзале.

— Чего молчишь-то, Верка?

Вера молчала. Смотрела на вазочку и думала: почему именно эта? У них на кухне банок десять, с обычным джемом. Почему достал ту, что для Пашки?

Вечером Борис ушёл в гараж. Вера разбирала его грязные рубашки для стирки и в кармане куртки нащупала бумажку. Чек. Развернула — ювелирный салон на Советской, серьги золотые, дата вчерашняя.

До её дня рождения полгода. Борис за тридцать лет ни разу не дарил золото. Говорил, что это выброшенные деньги.

Она аккуратно сложила чек, положила обратно в карман. Села на краешек кровати. В голове стучало одно: кому?

Утром Вера встретилась с Риммой у рынка. Та работала диспетчером там же, где подрабатывала Тамара. Римма долго мяла в руках пакет с луком, потом выдала:

— Видела я твоего в кафе с этой. В субботу. Он ей шарф на шее поправлял и хохотал. Вер, ты извини, но я не могла молчать.

Вера кивнула. Поблагодарила. Пошла домой. Римма смотрела ей вслед, но жалости к Вере не было.

В воскресенье ехали за внуком. Борис всю дорогу хмурился, щёлкал радио. Но когда у магазина встретил бывшую коллегу, мигом преобразился. Заулыбался, плечи расправил, стал шутить, комплименты сыпать как из мешка.

Вера сидела в машине и смотрела на него сквозь лобовое стекло. Он не устал от жизни. Он устал от неё.

Дома она положила чек на стол. Прямо перед его тарелкой с супом.

— Где серьги, Боря?

Он побледнел. Ложка зависла в воздухе.

— Какие серьги?

— Золотые. Из ювелирного. Вчерашние.

Он начал мямлить что-то про долг, про соседку, что Тамара попросила взаймы, он просто помог, она потом вернёт.

— Хватит.

Вера сказала тихо, но он замолчал как отрезало.

— Думаешь, я слепая? Думаешь, не вижу, как ты на неё смотришь? Как с чужими бабами болтаешь и смеёшься, а со мной молчишь уже лет десять?

Борис дёрнулся. И вдруг сорвался. Заорал, что она задолбала его своей правильностью, что с ней нечем дышать, что она превратилась в надзирательницу, что он в этой квартире как в тюрьме.

Вера слушала и чувствовала, как всё внутри становится ровным и холодным. Не обидно. Просто ясно.

— Собирайся. Квартира моя, родители оставили. До вечера.

Борис позвонил матери. Та примчалась через полчаса, даже пальто застегнуть не успела.

— Вера, ты что творишь?! В вашем возрасте мужиками не швыряются! Все они такие, надо терпеть! Ты ж внука без деда оставишь, позор на весь дом!

Вера подошла к двери. Открыла настежь.

— Уходите. Я решила.

Борис собрал вещи молча. Два чемодана, сумка с инструментами. У двери обернулся:

— Пожалеешь, Верка. Одна останешься. Никому ты не нужна будешь.

Она закрыла за ним дверь. Прислонилась к косяку. Тишина. Непривычная. Но почему-то не страшная.

Через три дня Римма позвонила ранним утром. Голос дрожал от сдерживаемого смеха:

— Вера, ты не поверишь. Геннадий вернулся из Москвы. Их бригаду раньше срока распустили. Пришёл домой вчера вечером, а там Борис твой с Тамарой на диване. Скандал на весь подъезд устроил. Борис выскочил в одних трусах, Геннадий за ним гнался с ремнём. Соседи все высыпали, кто-то снимал на телефон. Позорище.

Вера слушала и чувствовала, как внутри что-то тёплое разливается. Не злорадство. Справедливость.

— А дальше что?

— Да Геннадий вещи Тамары в мешки сложил, к матери её в деревню отвёз. Сказал — будешь теперь коров доить и огород полоть, может, мозги на место встанут. А Борису пришлось к своей матери съезжать. В однушку. Теперь она его с утра до ночи пилит, что из-за него позор на всю улицу, что жену хорошую потерял.

Вера положила трубку. Села на кухне. Посмотрела в окно. Первый раз за много лет ей стало легко. По-настоящему.

В субботу приехал внук Пашка. Вера напекла блинов, поставила на стол мёд из Кисловодска. Мальчик ел и вдруг спросил:

— Баб, а дед почему не приходит?

— Он теперь у бабушки Нины живёт. Далеко.

— А ты грустишь?

Вера посмотрела на него. Покачала головой.

— Нет, Пашенька. Не грущу.

Мальчик кивнул и потянулся за третьим блином. Вера смотрела на него и думала: пусть видит, что бабушка не сломалась. Что можно уйти от того, кто не ценит. Что это не слабость.

Вечером, когда Пашка уснул, Вера достала ту самую вазочку с вареньем. Борис с Тамарой тогда не доели. Она намазала на хлеб толстым слоем, села у окна. Варенье было с кислинкой, терпкое. Вишня всегда такая.

За окном зажглись фонари. В квартире было тихо. Та тишина, в которой можно спокойно находиться.

Борис пытался передавать через знакомых, что хочет вернуться, что одумался. Но Вера только усмехнулась, когда Римма рассказала:

— Пусть живёт с мамой. Заслужил.

Она больше не хотела терпеть. Не хотела притворяться. Она просто хотела жить честно. Без оглядки на то, что скажут люди или подумает свекровь.

Она выбрала себя. И оказалось — это правильно.