…я услышала, как Елена тихо опустилась на диван, не спрашивая, не предлагая ничего — просто села. Плед Ани свисал с колен, под ним мокрые штаны прилипли к коже. Я хотела что-то сказать, но горло сдавило, и вместо слов вырвалось лишь: «Кто… это сделал?»

Елена наконец подняла глаза, но они были не как раньше. Пустые, но в них скользнула мельчайшая искра страха. «Никого… или всех», — выдавила она почти шепотом. «Мы… мы пытались уйти… и…» Она запнулась, дыхание резкое, прерывистое. Я не стала на неё давить.

Аня в инвалидной коляске смотрела на меня с каким-то странным, непостижимым напряжением, словно пыталась увидеть, что я сделаю дальше. Я чувствовала, что любое движение может сломать эту хрупкую ткань между ними и безопасностью.

Я взяла кухонное полотенце, осторожно промокнула губу Елены и попыталась собрать волосы, чтобы не цеплялись за засохшую кровь. Она молчала, смотрела в пол, а потом тихо сказала: «Они придут снова… а может, уже здесь».

Я замерла. Телефон снова завибрировал. На экране — мама. Только теперь не текст, а фото: чья-то рука, сжимающая ключ, а на фоне — темный коридор, похожий на наш подъезд.

Сердце сжалось, но я не могла просто стоять. Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним дождь размывал свет фонарей, и на секунду показалось, что фигуры мерцают в темноте. Я поворачиваюсь — Елена наблюдает за мной, словно чувствует каждый моё движение.

— Нам нужно… — начала я, но Елена прервала меня: — Тише. Они слышат.

Я взглянула на Аню. Девочка сжимала коляску, руки дрожали. «Ты знаешь, кто они?» — спросила я. Елена кивнула, но слова застряли в горле. Я поняла, что она боится не только за себя, а за кого-то больше — за Аню, за меня, за… кого-то, о ком я не должна знать.

Я обошла диван, присела рядом, и мы сидели молча. Дождь барабанил по крыше, а в комнате пахло сыростью и страхом. Время текло странно — каждая секунда казалась часом.

Я слышала, как за дверью что-то скребется, тихо, но уверенно. Пощёлкивание цепи, потом тишина. И вдруг — звонок в дверь. Снова. Но уже совсем другой звук. Медленный, почти приглушённый, как будто кто-то знает, что мы слышим, и ждёт, когда мы посмотрим.

Елена дернула плечом, и глаза её наконец загорелись. «Ты должна держать их здесь… хотя бы на ночь», — прошептала она. Я кивнула, не отваживаясь задавать вопросы.

Потом мы втроём сидели в гостиной, и я вдруг поняла, что больше ничего не контролирую. Только дверь, цепь, плед, и это странное, хрупкое ощущение — что если я пропущу хоть один звук, мы все пропадём.

И в этот момент я услышала, как телефон снова завибрировал. Я посмотрела на экран и поняла: мама знала. Она всегда знала.