Эдуард Савченко медленно брёл по центральному парку приморского городка на юге, крепко держась за руку жены Вероники. Морской воздух пах солью и кукурузой с тележек, но он почти ничего не видел — мир расплывался мутными пятнами. Врачи только разводили руками: анализы в норме, диагнозы не сходятся, а зрение тает, будто песок сквозь пальцы. Вероника заботилась о нём показательно нежно: кормила с ложечки, сама подбирала лекарства, контролировала каждый его шаг. Все вокруг считали её образцовой супругой.

Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение к лбу. Крохотная ладошка, тёплая и неожиданная. Перед ним стояла девочка лет десяти в выцветшей фиолетовой толстовке. Она появилась будто из ниоткуда. Вероника тут же шагнула вперёд, заслоняя мужа.

— Девочка, иди отсюда, — натянуто улыбнулась она.

Но ребёнок даже не моргнул. Она смотрела прямо на Эдуарда, и в этом взгляде было что-то взрослое, тревожное.

— Вы не слепой, — почти неслышно сказала она.

Слова ударили его сильнее ветра с моря. Он вздрогнул. Вероника резко потянула его дальше по дорожке, что-то раздражённо шепча, но он оглянулся. Девочка всё ещё стояла там, неподвижная, словно ждала, что он поймёт.

Вечером Эдуард сидел за кухонным столом и слушал, как звякают кастрюли. Вероника готовила суп, напевая под нос. Он сделал вид, что устал, и попросил оставить его одного. Когда она вышла в спальню, он на ощупь поднёс тарелку к раковине и тихо вылил содержимое. Запах был обычный — курица, специи… ничего подозрительного. Он вымыл тарелку, налил воды и сделал вид, что поел.

На следующий день он повторил трюк. Потом ещё раз. Через неделю он заметил странную вещь: зрение перестало ухудшаться. Более того, по утрам очертания предметов становились чётче. Он начал тайком проверять всё, что она давала: таблетки смывал в унитаз, еду незаметно выбрасывал. Каждый раз ему становилось немного легче ориентироваться в пространстве.

Вероника тем временем нервничала всё сильнее. Она звонила врачам, спорила с кем-то по телефону, жаловалась, что «препараты не работают» и нужно «увеличить дозу». Эдуард притворялся беспомощным, но внутри у него рос холодный страх.

Он сказал жене, что собирается на обследование в столицу. Собрал чемодан, заказал такси и уехал… но лишь до соседнего квартала. Вечером он вернулся и спрятался в старом сарае за домом. Сквозь щель в занавеске кухни он видел, как Вероника готовит ужин. Она достала из шкафчика маленький пузырёк и осторожно накапала прозрачную жидкость в кастрюлю, помешивая суп.

У Эдуарда задрожали руки.

Он дождался, пока она накроет на стол, и вошёл, изображая усталость после «дороги». Вероника обрадовалась слишком бурно, быстро налила ему тарелку супа и поставила перед ним.

— Тебе нужно поесть, милый. И таблетки не забудь.

Он взял ложку, поднёс ко рту… и вдруг резко поднялся. На ощупь донёс тарелку до раковины и вылил суп. Металлический звон посуды разрезал тишину.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула Вероника.

Он медленно повернулся к ней. Теперь он уже различал её лицо — бледное, перекошенное.

— Покажи пузырёк, — тихо сказал он.

Она попятилась, но он наугад открыл шкафчик и почти сразу нащупал флакон. На этикетке мелким шрифтом значилось название ветеринарного препарата, вызывающего постепенное поражение зрительного нерва при накоплении.

Эдуард почувствовал, как внутри всё оборвалось. Всплыли её разговоры о страховке, настойчивые уговоры оформить доверенность на управление бизнесом, её чрезмерная забота.

— Зачем?.. — только и смог выдавить он.

Вероника сначала молчала, потом сорвалась на крик, путаясь в оправданиях про долги, страх остаться без денег, «временное решение». Он слушал её будто сквозь воду, сжимая холодный флакон.

В ту ночь он сидел на кухне до рассвета, глядя на размытые, но уже различимые огни набережной. Перед глазами стояло лицо той девочки. Он так и не узнал, кто она была — случайный ребёнок или чьё-то странное предупреждение. Но именно её шёпот вернул ему не только зрение, а и правду, которая оказалась страшнее любой темноты.