…потому что с самого начала её вели за руку, как слепую.
Это пришло не сразу, а волной — сквозь шум в ушах и гул в голове. Всплыло лицо врача, который слишком часто улыбался и говорил «Леночка, не переживай». Бумаги, которые ей подсовывали подписывать, когда она была на восьмом месяце и думала только о том, как бы дожить до утра без боли. Обещания, что «поможем», «разберёмся», «ты не одна». Она тогда кивала, потому что выбора особо не было.
Мужчина остановился в двух шагах от кровати. Он дрожал весь, будто из него вынули стержень.
— Это мой сын, — сказал он уже не ей, а в пустоту. — Они сказали, ты согласилась. Что ты… отказалась.
Лена сглотнула. Горло было сухим, как наждак.
— Я… — голос вышел хриплый, чужой. — Я ничего не отдавала.
Женщина в белом чуть заметно поморщилась, словно разговор затянулся.
— Лена, — сказала она мягко, почти по-доброму. — Ты же понимаешь, в каком ты состоянии. Тебе сейчас нельзя нервничать. Ребёнку нужен другой старт. Лучший.
В коридоре послышались тяжёлые шаги. Охрана. Или полиция — Лена уже не различала. Мужчина оглянулся, потом снова посмотрел на неё, и в его взгляде была такая голая, отчаянная надежда, что стало страшно.
— Я не должен был соглашаться, — выдохнул он. — Они сказали, так будет проще. Деньги, документы… Я думал, потом заберу тебя, вас обоих.
Вот тут всё встало на место. «Потом». Как всегда.
Ребёнок заворочался и тихо пискнул. Лена инстинктивно прижала его к себе. Боль в теле отступила, осталась только ясность — резкая, почти холодная.
— Не трогайте нас, — сказала она и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало.
Женщина в белом впервые повысила голос:
— Лена, ты не понимаешь последствий.
— Понимаю, — ответила она. — Лучше, чем вы думаете.
Дверь снова распахнулась. В палату вошли двое в форме. Кто-то что-то спросил, кто-то начал объяснять. Всё смешалось. Мужчину оттеснили к стене, он кричал её имя.
А Лена лежала и смотрела в потолок — уже без надежды получить от него ответы. Ответы были здесь, на её груди. Тёплые. Живые.
И впервые за долгое время план был не у них.