Горячая вода обжигала руки даже через перчатки. Жирные тарелки, остатки изысканной еды, которую она даже не пробовала. Лена мыла тарелку за тарелкой, слушая доносящуюся из зала музыку и представляя картину: Инесса Павловна расшаркивается перед высокими гостями, демонстрируя светские манеры и связи. Карина строит глазки перспективным женихам, мечтая о выгодной партии. Сергей покорно кивает важным чиновникам, изображая успешного бизнесмена, хотя все решения за него принимает мать.
Час шел за часом. Лена работала молча, не жалуясь. Повар уже перестал на неё кричать, увидев, как быстро и качественно она справляется. Официанты приносили всё новые и новые порции грязной посуды.
Внезапно на кухню влетела Карина. Лицо раскрасневшееся от шампанского, в руке пустой бокал, походка чуть шаткая.
— Еще «Кристалл»! Быстро! — крикнула она, обращаясь к сомелье. Потом заметила Лену у раковины и захохотала так громко, что повар поморщился. — О боже мой! Сережа должен это видеть! Золушка на своем законном месте! Мам была права, как всегда. Слушай, Ленка, — она подошла ближе, качаясь на шпильках, — протри мне туфли, а? Какой-то кретин наступил мне на ногу, там пятно. Видишь? Вот здесь.
Лена медленно, очень медленно сняла перчатки. Она положила их на край мойки, вытерла руки о полотенце и повернулась к золовке. В её глазах было что-то такое — холодное, жесткое, беспощадное, — что Карина инстинктивно сделала шаг назад, спотыкаясь о порог.
— Салфетки на столе возле входа, Карина, — произнесла Лена ровным, спокойным голосом. — Справишься сама. Или нет?
— Что... что ты сказала? — Карина задохнулась от возмущения, протрезвев мгновенно. — Ты как со мной разговариваешь, приживалка? Ты вообще понимаешь, где ты находишься? Ты знаешь, кто там, в зале? Там Авдеев, заместитель министра! Там владельцы крупнейших компаний! Там люди, чьи имена ты только по телевизору слышала, из новостей! Если я скажу маме, что ты мне дерзила...
— То что, Карина? — Лена сделала шаг к ней, и в движении было столько уверенности, что золовка невольно попятилась к двери. — Она выгонит меня? Лишит крова? Угроза потеряла свежесть. Придумайте что-нибудь новое и более оригинальное.
В этот момент дверь кухни распахнулась снова, и на пороге появился Сергей. Он явно искал кого-то из официантов, но увидел жену в грязном фартуке у раковины и сестру с перекошенным от злости лицом.
— Что здесь происходит? — растерянно спросил он, переводя взгляд с одной на другую. — Лен, почему ты... почему ты моешь посуду? Мама сказала, что тебе нездоровится, что у тебя голова болит, и ты ушла отдыхать в спальню.
Лена горько, почти беззвучно усмехнулась.
— Нездоровится? Сережа, твоя мать прямым текстом, не стесняясь в выражениях, отправила меня сюда. Мыть посуду. Отрабатывать хлеб, который я, по её мнению, объедаю у вашей семьи.
Сергей побледнел. Он перевел взгляд на сестру, ища подтверждения или опровержения.
— Карина, это правда?
— Ой, не делай из этого драму, Сережа! — фыркнула та, пытаясь вернуть себе наглость, но голос дрогнул. — Кому-то надо работать. Посудомойка заболела. Не нам же пачкать руки, правда? И вообще, твоей женушке полезно знать свое место. Она слишком много о себе возомнила в последнее время.
Сергей посмотрел на Лену. В его карих глазах читалась мука, внутренняя борьба между привычкой подчиняться матери и остатками совести, которую он еще не окончательно задушил.
— Лен, иди в комнату, — тихо сказал он, не в силах смотреть ей в глаза. — Переоденься. Я поговорю с мамой. Это неправильно. Не надо здесь стоять.
— Неправильно? — переспросила Лена, и в её голосе прозвучала усталость. — Сережа, «неправильно» — это когда ты два года подряд позволяешь своей семье вытирать ноги о свою жену. А это... — она обвела рукой кухню, гору посуды, свой затасканный вид, — это просто закономерный финал. Логичное завершение эксперимента под названием «любовь».
Вдруг гул голосов в гостиной стих. Послышался громкий, властный голос Инессы Павловны, явно пытающейся перекрыть возникшую неловкую паузу.
— Дамы и господа! Прошу вашего внимания! У нас сегодня совершенно особенный гость, человек-легенда деловых кругов...
— Кажется, Авдеев уже приехал, — прошептала Карина и, забыв про грязные туфли и про Лену, опрометью выскочила из кухни, чтобы не пропустить важный момент.
Сергей мялся в дверях, переминаясь с ноги на ногу.
— Лен, пожалуйста, — взмолился он. — Иди наверх, умойся, приведи себя в порядок. Я всё улажу. Поговорю с мамой. Завтра. Обещаю.
— Нет, Сережа, — Лена развязала фартук и бросила его на пол. Грязная, промокшая тряпка шлепнулась прямо к начищенным до блеска ботинкам мужа, оставив мокрый след. — Завтра не будет. Время разговоров прошло два года назад.
Она прошла мимо него, едва не задев плечом. Но направилась она не к служебной лестнице и не к черному ходу. Она пошла прямо к парадному входу, к гостиной, где собрались гости.
— Лена, ты куда?! — зашипел Сергей, догоняя её и хватая за руку. — Там же гости! Важные люди! Ты в таком виде! Ты нас опозоришь!
Лена вырвала руку, даже не оборачиваясь.
— Опозорю? Это было бы что-то новенькое.
Лена была одета в простые потертые джинсы и выцветшую белую футболку — её «рабочая» одежда. Волосы были собраны в небрежный пучок, на руках — следы от воды и моющего средства. Но осанка её была королевской, а взгляд — решительным.
В этот момент у главных дверей особняка раздался мощный звонок. Дворецкий, обычно невозмутимый, как робот, распахнул массивные двери, и в залитый светом холл вошли трое мужчин в строгих черных костюмах.
Двое из них явно были охраной — широкоплечие, с внимательными глазами профессионалов, сканирующих помещение. Третий мужчина выделялся. Это был седовласый, подтянутый мужчина лет шестидесяти с военной выправкой и пронзительными серыми глазами. В руках он держал объемный чехол для одежды из дорогой ткани и небольшой кожаный кейс с замками.
Инесса Павловна, стоявшая в центре гостиной с бокалом шампанского в руке, окруженная гостями, замерла на полуслове. Она ждала Авдеева, но этот человек был ей незнаком, хотя всё в его виде — от уверенности в движениях до дорогих запонок — кричало о реальной, а не показной власти.
— Простите, но вы к кому? — спросила она, быстро натягивая дежурную светскую улыбку и делая шаг навстречу. — Боюсь, произошла какая-то ошибка. Мы не ждали...
Мужчина проигнорировал её, словно перед ним не было никого. Он медленно обвел взглядом роскошный холл, задержался на гостях в дорогих нарядах, потом увидел Лену, стоявшую у входа из коридора в простой одежде, и его суровое лицо смягчилось. Он почтительно склонил голову.
— Елена Викторовна, — его голос, глубокий, спокойный и властный, разнесся по затихшей гостиной, заставляя людей оборачиваться. — Прошу прощения за небольшую задержку. Серьезные пробки на въезде в ваш поселок. Ваш дедушка, Виктор Ефимович, передает вам самые теплые приветы и просил сказать, что очень по вам скучает.
В зале повисла абсолютная, гробовая тишина. Можно было услышать, как тикают старинные напольные часы. Гости — партнеры, банкиры, чиновники, светские дамы — переводили недоумевающие взгляды с представительного седовласого мужчины на Лену, «деревенскую простушку» в затасканных джинсах.
Инесса Павловна нервно, истерично рассмеялась, но смех прозвучал фальшиво.
— Какая еще Елена Викторовна? Вы определенно ошиблись, милейший. Это просто Лена, жена моего сына, девочка из... ну, из провинции. Скромная семья. Вы, наверное, курьер какой-то? Или водитель? Ошиблись дверью? Служебный вход с другой стороны.
Седовласый мужчина медленно, с ледяным спокойствием, повернул голову к Инессе. Его взгляд был тяжелым и холодным, как могильная плита в зимнее утро.
— Я не курьер, мадам Волкова. И не водитель, — произнес он с едва заметным презрением. — Меня зовут Виктор Петрович Соболев. Я начальник службы безопасности холдинга «Громов Групп», полковник запаса ФСБ. А вот эта молодая женщина, — он жестом указал на Лену, — это Елена Викторовна Громова. Единственная внучка и наследница Виктора Ефимовича Громова. Владелица контрольного пакета акций консорциума, у которого вы, Инесса Павловна, последние полгода так отчаянно и униженно пытаетесь выпросить кредит в миллиард двести миллионов на постройку ваших клиник.
Звон разбитого стекла пронзительно разрезал тишину. Это Карина выронила из рук бокал с шампанским. Хрустальный осколок разлетелся по мраморному полу.
Лицо Инессы Павловны пошло красными пятнами, затем мгновенно, пугающе побелело, словно из неё выкачали всю кровь.
— Громова? — прошептала она, хватаясь за спинку кресла. — Это... это какая-то ошибка. Громов... это же... он же...
— Виктор Ефимович Громов — мой дедушка, — спокойно, отчеканивая каждое слово, произнесла Лена, подходя к Виктору Петровичу. — Спасибо, Виктор. Дай мне, пожалуйста, документы.
Сергей стоял, прислонившись к стене, и выглядел так, словно его ударили железным обухом по голове. Он открывал и закрывал рот, не в силах произнести ни слова.
— Лена? — только и смог выдавить он хриплым голосом. — Почему... почему ты молчала? Два года... ты молчала?
Лена взяла из рук Виктора Петровича кейс, щелкнула замками с металлическим звуком и достала толстую папку с документами.
— Потому что я хотела узнать, кто вы такие на самом деле, Сережа. Без масок, без показной вежливости, без лести, без желания угодить моему кошельку и связям. И я узнала. Всё, что мне нужно было знать.
Она медленно повернулась к Инессе Павловне. Та стояла, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и впервые в жизни не знала, что сказать.
— Инесса Павловна, — Лена открыла папку, доставая листы с печатями, — вы вчера вечером говорили, что я «голодранка», которая ничего не смыслит в бизнесе и высшем обществе? Вот независимый аудит ваших клиник за последние два года. Двойная бухгалтерия. Систематическая экономия на медикаментах и расходных материалах в ущерб пациентам. Серые схемы выплаты зарплат врачам. Откаты поставщикам. Мой дед хотел отказать вам в кредитовании еще месяц назад, когда эти факты всплыли. Я уговорила его подождать. Думала — может быть, я ошибаюсь в вас. Может быть, вы просто жесткая бизнес-леди со сложным характером. Но вы не бизнесмен, Инесса Павловна. Вы просто мелкая, злобная женщина с комплексами, которая строит из себя аристократию, унижая тех, кто слабее.
В зале кто-то громко ахнул. Гости начали перешептываться, доставая телефоны — кто-то уже снимал происходящее на видео. Это был социальный суицид, публичная казнь репутации семьи Волковых. Публичное унижение от наследницы самого могущественного делового клана в стране.
— Лена, подожди, постой... — начал Сергей, делая неуверенный шаг к ней и протягивая руку. — Мы не знали. Если бы мы знали... мы бы никогда...
— Не надо, Сережа, — она остановила его холодным жестом, и он замер, как парализованный. — Виктор Петрович, где платье?
— Здесь, Елена Викторовна. Всё готово.
— Прекрасно. Я хочу переодеться. Мне нужно десять минут. Я не желаю покидать этот дом в той одежде, в которой ваша мать заставила меня мыть посуду.
Она взяла чехол и направилась к гостевой ванной на первом этаже, отстукивая шаги по мрамору, который стоил целое состояние. Толпа гостей расступилась перед ней, как воды перед Моисеем. Никто не посмел издать ни звука.
Инесса Павловна медленно опустилась в кресло, чувствуя, как её идеально выстроенный мир рушится, разлетаясь на осколки. Её империя, её репутация, её власть — всё летело в пропасть. И разрушила всё это та, кого она считала пылью под своими ногами.
Прошло ровно десять минут. Для присутствующих в гостиной они тянулись как вечность. Гости не расходились — инстинкт зевак, жаждущих скандала и сенсации, оказался сильнее такта и приличий. Все замерли в ожидании, жадно предвкушая продолжение драмы.
Авдеев, тот самый важный гость из министерства, ради которого и затевался весь вечер, стоял в углу с бокалом дорогого коньяка в руке и с нескрываемым, почти детским интересом наблюдал за происходящим. Петр Алексеевич Авдеев знал фамилию Громов. В этой стране её знали абсолютно все, кто имел хоть какое-то отношение к большим деньгам, политике и реальной власти.
Дверь гостевой ванной медленно открылась.
Лена вышла, и зал ахнул.
На ней было платье — красное, в пол, облегающее фигуру и одновременно строгое. Лаконичный крой без излишеств, но каждая линия, каждый шов выдавали руку гениального кутюрье. Это была не масс-маркетная вещь и даже не обычный люкс. Это было haute couture, штучная работа. Платье сидело как вторая кожа, подчеркивая не только красоту, но и внутреннюю силу этой хрупкой на вид женщины.
Волосы были распущены мягкими волнами, ниспадающими на плечи. Легкий макияж — ровно столько, сколько нужно, чтобы подчеркнуть естественную красоту. На шее не было украшений, на пальцах — колец. Они ей были не нужны. Сама её аура, уверенность и достоинство сияли ярче любых бриллиантов.
Лена прошла в центр гостиной медленно, неторопливо. Каблуки цокали по мраморному полу, отбивая ритм. Толпа расступалась перед ней, словно перед королевой. Кто-то из гостей не выдержал и начал аплодировать — сначала один человек, потом ещё несколько. Это были те, кто знал цену силе характера и умел ценить хорошее представление.
Лена остановилась напротив мужа. Сергей смотрел на неё с восхищением, смешанным с ужасом и запоздалым осознанием. Он видел перед собой незнакомку. Красивую, сильную, абсолютно недосягаемую. Ту, которую он потерял, сам того не понимая.
— Лена, — прошептал он, пытаясь взять её за руку, но она плавно отстранилась. — Прости нас. Прости маму, прости Карину. Прости меня. Мы не знали... Если бы мы знали, кто ты... всё было бы по-другому.
— Вот именно, Сергей, — Лена произнесла это спокойно, но каждое слово било как удар. — «Если бы вы знали». В этом вся суть. Вся правда о вас. Вы бы носили меня на руках, сдували пылинки, фальшиво улыбались и ненавидели меня за спиной, завидуя деньгам моего деда и рассчитывая на выгоду. Но я дала вам шанс полюбить просто меня. Лену. Не Громову, не наследницу, не кошелек. Просто женщину. Дочь простых людей, как вы думали. И что я получила взамен? Два года унижений, пренебрежения, оскорблений. Кухню. Грязную посуду. Статус прислуги.
— Я любил тебя! — выкрикнул Сергей, и в его голосе прорвалось что-то настоящее, отчаянное. — Я женился на тебе вопреки всему! Вопреки давлению матери, вопреки её угрозам!
— Ты женился, чтобы совершить маленький бунт против мамочки, Сергей, — холодно ответила Лена, и эта холодность была страшнее любого крика. — Это был твой способ почувствовать себя свободным, самостоятельным. А когда бунт наскучил, когда мама начала затягивать гайки, ты просто позволил ей ломать меня, унижать, превращать в прислугу — потому что так тебе было удобнее. Не нужно было конфликтовать, терять финансирование, рисковать наследством. Ты трус, Сережа. Слабый, безвольный человек. И это, пожалуй, самое печальное для меня. Я могла бы простить бедность. Я могла бы простить дурной характер, вспыльчивость, даже грубость. Но трусость и предательство я не прощаю. Никогда.
Она повернулась к Инессе Павловне, которая всё ещё сидела в кресле, сгорбившись, постаревшая за этот кошмарный вечер на десяток лет. Гордая, всевластная хозяйка дома превратилась в жалкую, сломленную женщину.
— Инесса Павловна, — Лена заговорила громче, обращаясь уже ко всем присутствующим. — Кредита не будет. Ни миллиарда двухсот миллионов, о которых вы мечтали. Ни копейки. Более того, завтра с утра юридическая служба «Громов Групп» передаст все материалы вашего аудита, все доказательства финансовых махинаций в правоохранительные органы и прокуратуру. Я не позволю, чтобы в клиниках, претендующих на государственное финансирование из моих фондов, лечили людей просроченными лекарствами и некачественными материалами ради того, чтобы вы могли покупать себе очередную шубу или украшения.
Инесса вздрогнула всем телом, словно от удара.
— Ты... ты не посмеешь, — прохрипела она. — Сергей — твой муж! Это его семья! Его мать! Ты разрушишь его жизнь!
— Уже нет, — Лена медленно сняла с безымянного пальца левой руки тонкое золотое обручальное кольцо. Оно звякнуло, ударившись о хрустальную столешницу журнального столика рядом с нетронутыми изысканными закусками. Звук был тихим, но в мертвой тишине зала он прозвучал как выстрел. — Уже нет, Инесса Павловна. Заявление о расторжении брака мой личный адвокат направит в суд завтра к десяти утра. С моей стороны никаких претензий на имущество — можете не беспокоиться. Мне от вас ничего не нужно. Абсолютно ничего.
— Елена Викторовна, — к ней подошел Авдеев, тот самый высокопоставленный чиновник. Он галантно, по-старомодному поклонился, демонстрируя уважение. — Прошу прощения, что вмешиваюсь в ваши личные дела. Но я был близким другом вашего покойного отца, царствие ему небесное. Алексей был замечательным человеком. Он гордился бы вами сегодня. Вашим достоинством, вашей силой духа. Если вам нужно сопровождение, поддержка или помощь — прошу, располагайте мной.
Лена улыбнулась ему, и эта улыбка была теплой, искренней, человечной — разительно отличаясь от ледяного тона, которым она только что говорила с бывшим мужем и его семьей.
— Спасибо, Петр Алексеевич. Я очень признательна вам. Мой отец действительно часто о вас вспоминал. Виктор Петрович отвезет меня, у меня надежная охрана. Но я рада, что вы здесь присутствуете. Теперь я точно знаю, с кем в министерстве можно иметь дело, а с кем — нет.
Она элегантно развернулась на каблуках и пошла к выходу. Виктор Петрович и двое охранников бесшумно двинулись следом, создавая вокруг неё непробиваемый, профессиональный купол защиты. Массивная дверь распахнулась, впуская прохладный вечерний воздух.
— Лена! Ленка, стой! — Сергей очнулся от ступора и бросился за ней. Он выбежал на широкое мраморное крыльцо особняка, где уже стоял дл
инный черный бронированный «Майбах», подъехавший бесшумно, словно призрак из другого, более могущественного мира. Водитель в строгой форме уже открыл заднюю дверь, ожидая хозяйку.
— Лена! Ленка, не уезжай! Пожалуйста! — кричал Сергей, сбегая по ступеням, спотыкаясь на ходу. Он выглядел жалко: дорогой костюм был помят, волосы растрепаны, а на лице застыло выражение панического ужаса. Он пытался схватить её за руку, за платье, за что угодно. — Я всё исправлю! Я изменюсь! Мы уедем от них! Я уйду из дома, к черту эти деньги матери, к черту её клиники, только не уезжай! Я люблю тебя!
Лена остановилась у открытой двери машины. Вечерний ветер, прохладный и свежий, развевал подол её красного платья и играл с прядями волос. Она посмотрела на мужа долгим, прощальным взглядом. В нем больше не было боли или обиды. Только безмерная усталость и ледяная пустота. Он был для неё чужим человеком.
— Поздно, Сережа, — её голос был тихим, но он прозвучал отчетливо в ночной тишине. — Ты уже всё выбрал. Ты делал свой выбор каждый день на протяжении двух лет. Когда молчал за завтраком. Когда уводил взгляд за ужином. Когда делал вид, что не замечаешь слёз в моих глазах. А сегодня ты сделал окончательный выбор, когда позволил своей матери отправить меня мыть тарелки, чтобы не расстроить её перед важными гостями. Ты выбрал свой комфорт и её деньги. Теперь живи с этим.
Она села в машину. Виктор Петрович сел на переднее пассажирское сиденье. Тяжелая бронированная дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком, отрезая её от прошлого, от этого дома, от этого человека.
Автомобиль плавно тронулся с места, шурша шинами по мелкому гравию подъездной аллеи, и, проехав мимо фонтана, исчез за высокими коваными воротами особняка, оставив за собой лишь облачко пыли в свете уличных фонарей.
Сергей остался стоять на крыльце один, как брошенный ребенок. Его руки бессильно опустились вдоль тела. Из распахнутых дверей дома доносились истеричные крики матери и звон бьющейся посуды — кажется, Карина, придя в себя, решила выместить злость на остатках дорогого сервиза. Его мир, такой привычный, удобный и гнилой изнутри, рухнул за один вечер. Он потерял не просто жену. Он потерял единственный шанс стать кем-то другим, кем-то лучшим. И он понял это только сейчас, когда стало слишком поздно.
Гости, тем временем, спешно покидали дом Волковых. Никто не хотел задерживаться в месте, где так очевидно пахнет крахом. Они рассаживались по своим дорогим машинам, возбужденно перешептываясь, делясь впечатлениями. Эта история станет главной светской сплетней на ближайшие месяцы. Инесса Павловна, еще недавно всесильная хозяйка бала, сидела в своем кресле, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Её карьера, репутация и будущее были уничтожены.
В салоне «Майбаха» царила идеальная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом мотора. Лена откинулась на мягкое кожаное сиденье и закрыла глаза. Адреналин, который держал её в тонусе весь вечер, начал отступать, оставляя после себя звенящую пустоту. Она не чувствовала ни триумфа, ни радости отмщения. Только горькое удовлетворение от того, что всё наконец закончилось. Два года жизни, потраченные на иллюзию, подошли к своему логическому финалу.
— Куда едем, Елена Викторовна? — мягко спросил с переднего сиденья Виктор Петрович, нарушив молчание. — К дедушке? Виктор Ефимович очень ждет. Он, признаться, хотел вмешаться еще полгода назад, когда наши люди доложили о том, как с вами обращаются. Еле отговорили.
Лена открыла глаза и посмотрела на огни ночной трассы, проносящиеся мимо за тонированным стеклом. Они сливались в бесконечные ленты света, уходящие в темноту.
— Нет, Виктор, — тихо ответила она. — Не сразу. Я заеду к нему завтра. Мне нужно побыть одной. Сначала отвези меня в аэропорт. Шереметьево. Я хочу улететь куда-нибудь на пару дней. Туда, где тепло, где море и где никто не знает ни фамилии Волковых, ни фамилии Громовых.
— Как скажете, Елена Викторовна. Организуем частный борт?
— Нет. Обычный рейс. Бизнес-класс, конечно, но обычный. Я хочу видеть людей. Простых людей, которые летят в отпуск, смеются, ругаются из-за багажа. Мне нужно почувствовать настоящую жизнь, а не этот стерильный вакуум, в котором я жила.
— Понял. Сейчас всё устроим.
Лена достала из сумочки свой старый, потертый телефон — тот самый, дешевый, который она использовала все эти два года. На экране светилось одно непрочитанное сообщение от деда: «Я знал, что у тебя хватит сил. Горжусь тобой. С возвращением в семью, внучка».
Она улыбнулась уголками губ. Старик Громов всегда был немногословен, но его слова весили больше золота. Она открыла заднюю крышку телефона, вытащила сим-карту, которой пользовалась последние два года, и опустила стекло автомобиля. Холодный ветер ворвался в салон, развевая волосы.
Маленький кусочек пластика вылетел в ночи, сверкнув в свете фар, и исчез где-то на обочине ночной трассы. Вместе с ним исчезла «бесприданница Лена», исчезла «деревенщина», исчезла покорная жена. Осталась только она — настоящая.
Она снова подняла стекло и посмотрела на свое отражение в темном окне. Усталое, но спокойное лицо. Глаза, в которых больше не было страха. История Золушки закончилась. Но не фальшивой свадьбой с принцем, который на поверку оказался трусом, а обретением самой себя. И это, подумала Лена, глядя на огни приближающегося города, был куда более счастливый финал.
Она открыла сумочку, достала зеркальце и стерла с губ слишком яркую помаду. Завтра будет новый день. Завтра будут новые встречи, новые решения, новая жизнь. Но сегодня она была свободна. Впервые за долгое время — по-настоящему свободна.
Машина свернула на эстакаду, ведущую к аэропорту, и растворилась в потоке огней, унося Лену навстречу её настоящему будущему.