Вера Никитична поняла, зачем приехал сын, ещё прежде, чем он заглушил машину.
Ворота у неё были старые, с перекошенной калиткой. Чужой человек обязательно остановился бы, поискал глазами хозяев, а потом уж заезжал. А Павел прямиком подкатил к крыльцу, будто не домой вернулся, а по делу прибыл, которое надо поскорее закончить.
— Здравствуй, мама.
— Здорово, коли не шутишь.
Он обнял её неловко, одной рукой, потому что в другой держал телефон.
— Как ты тут?
— Живу. Как видишь.
— Дом совсем покосился.
— А ты думал, он без тебя молодеть станет?
Павел вздохнул. Мать всегда умела одним словом сделать так, чтобы он почувствовал себя виноватым.
За чаем он долго рассказывал о дороге, городских пробках и дороговизне бензина. Вера Никитична слушала, поглядывая в окно.
За огородом начиналась старая дорога к реке. По ней теперь редко кто ходил.
Наконец сын достал из папки бумаги.
— Мама, мы нашли покупателя. Хорошие деньги предлагают. Тебе хватит на квартиру рядом с нами, ещё и останется.
Она не взяла документы.
— Не продам.
— Ты хотя бы послушай!
— Слышу я тебя, Павлик.
— Тогда почему?
Старуха посмотрела на дверь, за которой тихонько постукивал на ветру незакреплённый крючок.
— Потому что человек один должен сюда прийти.
— Какой ещё человек?
— Которого я сорок лет жду.
Павел сперва решил, что мать заговорила о покойном отце.
Отец умер пятнадцать лет назад, тихо, во сне. Перед смертью всё беспокоился, не протечёт ли весной крыша над сенями. И Вера Никитична, когда его не стало, ещё долго ругала покойника за то, что оставил ей столько забот.
Но мать покачала головой.
— Не отца я жду.
— А кого?
— Тебе это без надобности.
Павел положил бумаги обратно в папку.
Ему было пятьдесят три. Он руководил строительной фирмой, умел разговаривать с чиновниками, поставщиками и заказчиками, которые по три месяца не платили за работу. Но с собственной матерью договориться не мог.
— Ты понимаешь, что дом разваливается? Зимой печь дымит, воды горячей нет. Упадёшь здесь, никто и не узнает.
— Соседка узнает.
— Тётя Дуся сама еле ходит!
— Значит, обе и узнаем.
Он хотел рассердиться, но не нашёлся что ответить.
На другой день Павел полез на чердак.
Крыша действительно требовала ремонта. Несколько стропил подгнили, возле трубы чернело мокрое пятно.
Внизу мать возилась с рассадой.
— Зачем тебе столько помидоров? — крикнул он.
— Посажу.
— Ты половину потом раздаёшь!
— А что, жалко?
Он спустился и долго отмывал руки возле колодца.
В детстве этот двор казался огромным. Здесь помещались и телега, и дровяник, и курятник, и целый мир, в котором главным событием было возвращение отца с рыбалки.
Теперь двор сделался маленьким.
Наверное, подумал Павел, это не двор уменьшился, а он сам слишком далеко от него ушёл.
За обедом приехала тётя Дуся.
Соседка принесла банку солёных груздей и сразу принялась расспрашивать городского гостя.
— Что ж, Пашка, дом продавать будете?
— Собираемся.
— А мать?
— Не хочет.
Тётя Дуся посмотрела на Веру Никитичну.
— Всё ждёшь?
Та сердито переставила тарелку.
— Ешь грибы, Дуська.
— Жди, жди. Я тебе разве запрещаю?
Павел насторожился.
— Вы знаете, кого она ждёт?
— А ты у матери спроси.
— Спрашивал.
— Значит, не время тебе знать.
И две старухи замолчали с таким единодушием, что Павел почувствовал себя посторонним.
Вечером он всё-таки добился ответа.
Мать сидела у окна, перебирала фасоль. На столе горела лампа, хотя за окном ещё было светло.
— У меня сестра была, — сказала она вдруг.
Павел поднял голову.
— Какая сестра?
— Младшая. Надежда.
Он никогда не слышал этого имени.
— Почему ты не рассказывала?
— А что рассказывать? Как родилась, как росла? Ты и без того знаешь, как люди растут.
Мать высыпала фасолины на ладонь.
— Красивая была. Весёлая. Всё ей куда-нибудь хотелось. А я, старшая, вечно за неё отвечала. Мать наша рано померла, вот я и взялась командовать.
Надежда уехала из деревни в двадцать лет. Вышла замуж, поселилась далеко, в приморском городе.
Потом вернулась.
С маленькой дочкой и двумя чемоданами.
Муж её бросил. Денег не было. Она просила сестру принять их на время, пока не устроится.
— А я тогда злая была, — тихо сказала Вера Никитична. — У нас с твоим отцом своя жизнь только начиналась. Ты маленький, хозяйство, денег едва хватало. Сказала ей: раз сама решила уехать, сама и выбирайся.
Павел молчал.
— Она всю ночь на лавке просидела. Утром я вышла, а её уже нет. Только чашку, из которой чай пила, на крыльце оставила.
— И что потом?
— Письмо прислала. Через полгода. Писала, что устроилась, девочку в сад определила. Просила прощения, хотя не за что ей было.
— Ты ответила?
Вера Никитична долго молчала.
— Нет.
Павел вышел во двор.
Вечер был сырой. От реки тянуло холодом, в низине кричали птицы.
Он вдруг вспомнил, как в детстве мать не позволяла выбрасывать старую синюю чашку с отколотой ручкой.
Чашка стояла в буфете отдельно от другой посуды. Из неё никто не пил.
Он всегда считал это очередной материнской странностью.
Теперь стало понятно.
Наутро Павел нашёл в старой шкатулке несколько писем.
Надежда писала сначала часто, потом всё реже.
Рассказывала о работе в больнице, о дочери, о море, которое зимой делается серым и неприветливым. Несколько раз приглашала сестру в гости.
Последнее письмо датировалось тридцатью восемью годами ранее.
«Верочка, я на тебя зла не держу. Только очень хочу ещё раз посидеть у нашего окна. Если когда-нибудь приеду, ты ведь пустишь меня?»
Павел перечитал эти строчки.
— Мама, она больше не писала?
— Нет.
— А ты искала её?
Вера Никитична отвернулась.
— Потом искала. Адрес старый, люди съехали. В больнице сказали, что давно уволилась. Дальше куда-то переехала, никто не знал.
— Можно ведь сейчас попробовать найти.
— Пробовала. Не вышло.
— А если её уже нет?
Мать посмотрела на него.
— Тогда, значит, нет.
— И ты из-за этого дом не продаёшь?
— Не из-за этого.
— А из-за чего?
— Я ей обещала.
— Ты же сказала, что даже не ответила на письмо!
— Потом ответила. Только письмо вернулось. Адресата нет.
Старуха поднялась, подошла к буфету и достала синюю чашку.
— Я написала, что пущу её. В любое время. И что ждать буду.
Она поставила чашку перед сыном.
— Не дошло моё письмо. А обещание осталось.
Павел прожил в деревне ещё четыре дня.
За это время он нашёл кровельщиков, заказал дрова на зиму и поговорил с председателем сельсовета насчёт водопровода.
Мать ворчала, что он только зря тратит деньги.
Он не спорил.
Перед отъездом Павел забрал с собой копии писем.
— Попробую поискать твою Надежду.
— Не надо, сынок.
— Почему?
— Стыдно мне.
— Чего стыдно?
— Что всю жизнь ждала, а сама не поехала.
Павел обнял мать. На этот раз крепко, обеими руками.
— Поискать всё равно надо.
Через месяц ему позвонила незнакомая женщина.
— Вы ищете Надежду Никитичну?
Павел сел прямо посреди рабочего кабинета.
— Да.
— Я её дочь. Марина.
Он с трудом выговорил:
— А ваша мама?
Женщина помолчала.
— Мамы уже двенадцать лет нет.
Павел закрыл глаза.
Теперь ему предстояло сказать это своей матери.
Но Марина продолжила:
— Она часто рассказывала про деревню. Про дом, где сирень растёт у крыльца. Всё хотела приехать, только боялась.
— Чего?
— Что сестра её не ждёт.
Павел приехал к матери в субботу.
Вера Никитична хлопотала возле печи, сушила грибы.
Он сел за стол.
— Нашёл я её.
Мать остановилась.
— Надю?
— Дочь её. Марину.
Старуха медленно опустилась на лавку.
— А сама-то Надя?
Он не сумел ответить сразу.
Наверное, мать всё поняла по его лицу.
Только спросила:
— Давно?
— Двенадцать лет.
Вера Никитична кивнула.
Не заплакала. Не охнула.
Посмотрела на окно, за которым ветер шевелил ветки сирени.
— Стало быть, не дождалась.
Павел хотел сказать что-нибудь утешительное, но мать вдруг подняла руку.
— Не надо.
Они долго сидели молча.
Потом Вера Никитична спросила:
— А дочка её какая?
— Хорошая вроде. Учительница. Двое детей.
— На Надю похожа?
— Не знаю, мама. Я ведь Надю не видел.
Старуха опустила глаза.
— Вот ведь как вышло. Родная кровь, а ни разу не встретились.
Марина приехала в июле.
С мужем и двумя взрослыми дочерьми.
Вера Никитична с утра испекла пироги, вымыла полы и достала из сундука праздничную скатерть.
Синюю чашку поставила на самое видное место.
Когда машина остановилась возле ворот, она вышла на крыльцо.
Из машины выбралась женщина лет пятидесяти пяти. Невысокая, темноволосая, с широкими скулами и удивительно знакомым взглядом.
Вера Никитична схватилась за перила.
— Надюшка…
Женщина остановилась.
Потом подошла и обняла старуху.
— Нет, тётя Вера. Я Марина.
— Знаю, доченька. Знаю.
Они стояли, прижавшись друг к другу.
Павел отвернулся.
Ему почему-то показалось неприличным смотреть на это.
Вечером вся семья сидела за большим столом.
Марина рассказывала о матери.
О том, как Надежда работала в больнице, как любила выращивать цветы на балконе, как каждую весну покупала веточки сирени, хотя в их городе она стоила дорого.
— Мама говорила, что у вас здесь сирень особенная, — улыбнулась Марина.
Вера Никитична слушала жадно, боясь пропустить хоть слово.
Под конец Марина достала из сумки фотографию.
На снимке две молодые девушки стояли возле деревенского дома.
Одна смеялась, запрокинув голову. Другая смотрела серьёзно, даже сердито.
— Мама эту фотографию всю жизнь хранила.
Вера Никитична провела пальцем по лицу сестры.
— А я думала, она всё забыла.
— Не забыла. Просто не знала, как вернуться.
Старуха долго смотрела на снимок.
— И я не знала, как позвать.
Утром Павел застал мать в саду.
Она сидела на старой скамейке возле сирени.
— Ну что, мама? — спросил он. — Может, теперь всё-таки переедешь к нам?
Она улыбнулась.
— Нет, Павлик.
— Опять?
— Опять.
— Но теперь-то почему?
Вера Никитична посмотрела на дом.
Старый, приземистый, с новой крышей и свежевыкрашенными наличниками.
— Вчера Маринка сказала, что осенью ещё приедет. И девчонки её хотят. Им здесь понравилось.
— И что?
— А то, что дом, выходит, ещё нужен.
Павел хотел возразить, но промолчал.
Он вдруг понял, что мать держалась за дом не потому, что не могла расстаться с прошлым.
Она боялась, что однажды кому-нибудь будет некуда вернуться.
Осенью Павел приехал снова.
Привёз новые рамы для окон, починил калитку и целый день возился с проводкой.
Вера Никитична пекла пироги к приезду Марины.
Дом постепенно оживал. В шкафу появились дополнительные одеяла, на веранде поставили ещё один стол. В сенях повесили крючки для гостей.
А синяя чашка с отколотой ручкой по-прежнему стояла в буфете.
Однажды Павел предложил её выбросить.
Мать покачала головой.
— Не трогай.
— Да она же совсем негодная.
— А разве всё негодное выбрасывать надо?
Он больше не спорил.
Вечером они сидели на крыльце. За рекой догорал закат, в огороде тихо шелестела ботва.
— Знаешь, мам, — сказал Павел, — я ведь тоже раньше думал, что сюда больше незачем ездить.
— А теперь?
Он оглянулся на освещённые окна.
— Теперь вот думаю, весной яблони посадить. Старые-то совсем высохли.
Вера Никитична кивнула.
— Сажай. Только Антоновку возьми. Она здесь хорошо растёт.
Павел обещал.
А мать ещё долго сидела на крыльце, прислушиваясь к вечерней тишине.
Теперь она знала, что Надежда не придёт.
И всё же каждый раз, когда на дороге за огородом слышались шаги, у неё по старой привычке чуть быстрее билось сердце.
Только дверь она больше никогда не запирала днём.
Мало ли кто захочет вернуться.
