— Собаку? — переспросил он. — Мне собаку?
— Так написано в завещании, Павел Васильевич.
— Ясно, — Павел встал. Стул скрипнул по половицам. — Всё ясно. Спасибо, батя. Удружил напоследок.
Он вышел на крыльцо и закурил. Руки у него дрожали. У крыльца, под навесом, лежал Буян. Огромный, серый, с тёмным ремнём шерсти вдоль хребта. Мать у него была лайкой, а отец пришёл из тайги. Волк. Буян поднял голову и посмотрел на Павла жёлтыми глазами. Внимательно, без страха, будто прикидывал, чего от него ждать.
— Чего уставился? — буркнул Павел. — Наследство моё.
Василий Ершов умер в сентябре, во сне, без мучений. Ему было семьдесят девять. Всю жизнь он проработал егерем в Медвежьем Логу, знал тайгу лучше, чем собственную ладонь. Сыновей вырастил один: жена ушла рано, младшему не было и пяти.
Николай, старший, давно жил в Красноярске. Имел своё дело, квартиру, машину, жену и двоих детей. Приезжал к отцу раз в год, на день рождения. Привозил подарки, чинил что-нибудь по хозяйству и уезжал.
А Павел… С Павлом всё было сложнее. В тридцать два года у него не было ничего. Ни семьи, ни работы, ни угла. Жена ушла три года назад. С завода его сократили. Снимал комнату в общежитии, перебивался подработками, по вечерам выпивал. Отцу звонил редко, а приезжал ещё реже. Стыдно было.
Николай вышел на крыльцо следом за братом. Постоял, помолчал.
— Паш, ты не горячись. Дом общий будет. Живи сколько хочешь.
— Не надо мне твоих подачек.
— Какие подачки? Это отцов дом. Мы в нём выросли.
— Отцов, — Павел сплюнул. — Только отец решил, что мне в нём места нет. Тебе дом, а мне шавку. Всё правильно. Ты ж у нас успешный. А я так, неудачник.
— Паша…
— Отстань, Коля.
Николай вздохнул и вернулся в дом. А Павел достал из кармана конверт, который отдал ему нотариус. На конверте отцовским корявым почерком было выведено: «Паше. Вскрыть сразу».
Внутри был тетрадный листок.
«Сынок. Знаю, обидишься. Но прошу тебя об одном. Буян в городе не выживет, он наполовину волк. Отвези его на Каменку, в моё зимовье. Поживи там с ним год. Ровно год, до следующей осени. А потом решай сам, как дальше жить. Ключ от зимовья у Буяна на ошейнике. Отец».
Павел перечитал письмо три раза. Потом скомкал его и сунул в карман.
— Год в тайге, — пробормотал он. — С волком. Ну, батя, ну ты даёшь.
Он посмотрел на Буяна. Тот подошёл и сел у его ног. И положил тяжёлую голову ему на колено.
Вечером Николай зашёл к нему в летнюю кухню, где Павел собирал рюкзак.
— Паш, ты всерьёз? В тайгу? На год?
— А куда мне ещё? Батя велел.
— Ты ж там не выживешь. Ты топор в руках сто лет не держал.
— Вот и проверим. — Павел затянул лямку. — Может, батя того и хотел. Чтоб я там сдох и не позорил фамилию.
— Не говори так! — Николай схватил его за плечо. — Слышишь? Не говори. Он тебя любил. Больше, чем меня, может.
— Это он тебе сказал?
— Он мне много чего говорил. Каждый раз, как я приезжал, он только про тебя и спрашивал. Как Пашка, что Пашка, звонил ли Пашка.
Павел отвернулся и долго молчал.
— Возьми, — Николай сунул ему в руку свёрток. — Тут спутниковый маячок. Если что, нажмёшь кнопку, и тебя найдут. И деньги, на первое время.
— Деньги не возьму.
— Тогда маячок возьми. Ради меня.
Маячок Павел взял.
Зимовье на Каменке стояло в сорока километрах от деревни, на берегу горной речки. Крепкая изба из лиственницы, печь, нары, сарай, банька. Отец ставил её сам, ещё молодым, и проводил там каждую осень.
Павел добрался туда в начале октября. С рюкзаком, с мешком крупы, с Буяном. Половину дороги он матерился, вторую половину молчал, экономя силы. Буян шёл впереди и выбирал тропу.
Первые недели были ужасными. Павел не умел ничего. Не умел колоть дрова: топор отскакивал от чурбака. Не умел топить печь: изба наполнялась дымом. Не умел ловить рыбу, ставить силки, читать следы. Всему этому отец учил его в детстве, но он всё забыл. А может, и не хотел запоминать.
— Ну и на кой ты мне? — спрашивал он Буяна по вечерам, сидя у остывающей печки. — Отец думал, ты меня научишь? Ты ж собака.
Буян смотрел на него молча. Потом вставал, подходил к двери и скрёбся.
— Куда тебя несёт на ночь глядя?
Пёс уходил в темноту, а под утро возвращался. Однажды он принёс в зубах зайца. Положил к ногам Павла и сел рядом.
— Это мне? — растерялся Павел.
Буян вильнул хвостом.
Павел долго смотрел на зайца. Потом засмеялся. Впервые за много месяцев засмеялся по-настоящему.
— Ну спасибо, кормилец. Ладно. Ладно, Буян. Попробуем жить.
Он вспомнил, как отец разделывал добычу. Руки вспомнили. Не сразу, неловко, но вспомнили. В тот вечер они ели заячье жаркое, и Павлу казалось, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал.
С того дня что-то изменилось. Павел стал учиться. Сам, по памяти, по отцовским тетрадкам, которые нашёл на полке в зимовье. Отец записывал всё: где ставить капканы, как солить рыбу, когда идёт хариус. Почерк был корявый, но понятный.
А Буян учил по-своему. Он показывал звериные тропы. Подводил к местам, где под снегом спала рыба. Предупреждал рычанием, когда рядом был медведь или росомаха. Павел научился понимать каждое его движение, каждый взгляд.
В конце октября к зимовью пришёл медведь. Молодой, худой, не набравший жира к зиме. Такие опаснее всего: голод гонит их к людям. Павел проснулся ночью от того, что Буян стоял у двери и рычал так, как не рычал никогда. Низко, утробно, по-волчьи.
Павел выглянул в окошко. У сарая, в лунном свете, ворочалась огромная тёмная туша. Медведь ломал дверь, за которой лежали мешки с крупой.
— Буян, сидеть, — прошептал Павел. — Сидеть, я сказал.
Он снял со стены отцовское ружьё. Руки тряслись. Он никогда не стрелял в зверя.
— Батя, что делать? — пробормотал он. — Подскажи.
И вспомнил. Отец говорил: медведя не убивают без нужды. Медведя пугают. Огнём и шумом.
Павел вытащил из печки горящую головню, распахнул дверь и заорал. Заорал так, как не орал никогда в жизни. Буян вылетел следом, огромный, ощетиненный, и залаял басом, грозно и яростно. Павел выстрелил вверх, в небо.
Медведь подскочил, развернулся и, ломая кусты, умчался в лес.
Павел стоял на крыльце с головнёй в руке. Сердце колотилось где-то в горле. Буян вернулся, сел у его ног и посмотрел на него снизу вверх.
— Видал? — выдохнул Павел. — Видал, как мы его, а?
Буян гавкнул. Павлу показалось, что одобрительно.
В ноябре Павел впервые за двадцать лет не выпил ни капли целый месяц. Не потому, что не хотел. Потому что водки в зимовье не было, а до деревни сорок километров. Сначала его ломало, он не спал ночами, злился на всё. Буян в такие ночи ложился рядом и клал голову ему на грудь. Тяжёлую, тёплую. И Павел засыпал.
— Знаешь, серый, — говорил он однажды, глядя в тёмный потолок. — Я ведь не всегда таким был. В школе на соревнованиях по лыжам первое место брал. Батя мной гордился. Грамоту на стену повесил. А потом всё покатилось. Армия, завод, женитьба. Жена ушла, завод закрыли. И я как будто в яму провалился. Пью, сплю, опять пью. А выбраться не могу.
Буян шевельнул ушами.
— А тут, у тебя, вроде как и не тянет. Устаю так, что падаю. Некогда тянуться. Может, батя это и знал? А, Буян? Знал, что ты меня из ямы вытащишь?
Пёс вздохнул и плотнее прижался к нему.
— Ладно, спи, учитель. Завтра капканы проверять.
В декабре случилась первая беда.
Павел пошёл проверять капканы вдоль речки. Буян, как всегда, бежал впереди. Речка давно замёрзла, и Павел решил срезать путь по льду. Буян остановился у кромки и зарычал.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Павел. — Лёд крепкий, неделю морозы.
Он сделал три шага, и лёд под ним треснул.
Вода обожгла, как кипяток. Павел провалился по грудь, течение потянуло под лёд. Он вцепился в край полыньи, но лёд крошился под пальцами. Тяжёлая одежда тянула вниз.
— Буян! — закричал он. — Буян!!!
Пёс уже был рядом. Он лёг на лёд, распластавшись, как учат спасателей. Подполз к полынье и схватил зубами рукав Павловой куртки. И потянул. Упираясь всеми четырьмя лапами, рыча, скользя когтями по льду.
Павел оттолкнулся ногами от чего-то под водой, может, от камня. Буян дёрнул сильнее. И вместе они выволокли его на лёд.
Павел лежал на льду, мокрый, задыхающийся. Одежда схватывалась морозом на глазах.
— Домой, — прохрипел он. — Буян, домой.
До зимовья было полтора километра. Павел не помнил, как дошёл. Помнил только серую спину впереди и то, как Буян останавливался и ждал каждый раз, когда он падал. А потом печка, сухая одежда, горячий чай. И пёс, который всю ночь лежал рядом и грел его своим боком.
— Ты мне жизнь спас, — сказал Павел утром, глядя Буяну в глаза. — Слышишь, серый? Жизнь.
Буян лизнул его в нос. Будто сказал: ну и что, мы ж свои.
После этого случая Павел стал другим. Он слушал Буяна. Если пёс останавливался и не шёл дальше, Павел тоже не шёл. Если рычал, Павел искал причину. И каждый раз оказывалось, что пёс прав.
Зима прошла тяжело, но они выдержали. Павел научился ставить капканы и добыл первого соболя. Шкурку он отвёз в деревню и сдал заготовителю. Получил деньги, первые честно заработанные за много лет. Купил муки, патронов, новый топор. А Буяну огромную мозговую кость.
В деревне на него смотрели с удивлением. Помнили Пашку Ершова как непутёвого, пьющего. А тут перед ними стоял бородатый, обветренный мужик с ровной спиной и ясными глазами.
— Паша, ты ли? — ахнула продавщица в магазине, тётя Зоя. — Тебя не узнать!
— Я, тётя Зоя. Я.
— Ну, Василий бы порадовался. Он всё про тебя переживал. Говорил: Пашка не пропащий, Пашка заблудился только. Найдётся.
— Заблудился, — повторил Павел. — Это он так говорил?
— Так и говорил. Сидел вот на этой лавке у магазина и говорил. Я, говорит, Зоя, Пашке Буяна оставлю. Буян его выведет.
— Выведет откуда?
— А я почём знаю? Я тогда подумала, заговаривается старик. А теперь гляжу на тебя и понимаю.
Из-за прилавка выглянул дед Тимофей, отцовский друг, с которым тот полжизни ходил на соболя.
— Пашка, слышь. А соболь-то твой хорош. Я видал у заготовителя. Чистая работа. Отцова рука.
— Отцова, — кивнул Павел. — По его тетрадкам учился.
Павел ничего больше не сказал. Только сжал зубы, чтобы не показать, как защипало в глазах.
Весной в зимовье пришёл гость. Новый егерь участка, женщина лет тридцати, с рюкзаком и карабином за спиной. Звали её Марина. Она приехала из города полгода назад и обходила владения.
Буян встретил её у тропы. Обнюхал, обошёл кругом и неожиданно лизнул руку.
— Надо же, — удивился Павел, выходя на крыльцо. — Он чужих не подпускает.
— Значит, я не чужая, — улыбнулась Марина. — Вы Павел Ершов? Мне про вас в деревне рассказывали. Сын Василия Петровича.
— Он самый.
— Ваш отец был легендой. Я по его тетрадям участок изучаю. Он столько всего знал.
— Легендой? — Павел усмехнулся. — Для меня он был батя. Строгий, молчаливый. Всё учил чему-то, а я не слушал.
— А теперь слушаете?
— Теперь слушаю. Только поздно. Его нет.
— Почему поздно? — Марина кивнула на полку, где стояли отцовские тетради. — Он же вам всё оставил. Вон, целая библиотека. И учитель у вас есть.
Она посмотрела на Буяна. Пёс лежал у порога и смотрел на них, положив морду на лапы.
— Это точно, — засмеялся Павел. — Учитель строгий. Чуть что, рычит.
Они проговорили до вечера. Марина рассказывала о себе, о городе, о том, как устала от асфальта и сбежала в тайгу. Павел рассказывал о зиме, о полынье, о Буяне. Ему было легко с ней, будто они знали друг друга сто лет.
— Приходите ещё, — сказал он, провожая её до тропы.
— Приду, — ответила Марина. — Мне без вас на участке не справиться. Здесь каждый камень вашего отца помнит.
Она приходила всё лето. Сначала по делам, потом без дел. Павел ждал её прихода, хотя никогда бы в этом не признался. А Буян, завидев её на тропе, мчался навстречу и прыгал вокруг, как щенок.
В августе случилась вторая беда.
Марина пошла одна на дальний кордон, а к вечеру не вернулась. Павел места себе не находил. Ночью пошёл дождь, холодный, затяжной. Утром Павел взял ружьё, свистнул Буяна и пошёл искать.
— Ищи, Буян, — сказал он, дав псу понюхать Маринину куртку, которую она забыла в зимовье. — Ищи, родной. Найди её.
Буян взял след. Он шёл быстро, уверенно, сквозь бурелом и болото. Павел едва поспевал. Через три часа они вышли к глубокому оврагу. Внизу, у ручья, сидела Марина. Нога у неё была неловко вывернута, лицо бледное.
— Марина!
— Паша! — она заплакала от облегчения. — Я оступилась. Ногу подвернула. Карабин в ручей упал, рация промокла. Я всю ночь здесь…
Павел спустился в овраг, осмотрел ногу. Вывих, не перелом. Он вправил его, как учил когда-то отец. Марина вскрикнула, а потом выдохнула.
— Легче. Гораздо легче.
— До зимовья донесу. Держись за шею.
— Тяжёлая я, — виновато сказала Марина, когда он поднял её.
— Своя ноша не тянет.
— Своя? — она подняла бровь.
Павел покраснел до ушей, но взгляда не отвёл.
— Своя, — повторил он твёрдо. — Если ты не против.
Марина помолчала. Потом обняла его покрепче.
— Не против, Паша. Совсем не против.
Он нёс её на руках шесть километров. Буян шёл впереди и выбирал дорогу. Марина обнимала Павла за шею и молчала. А когда они дошли до зимовья, она сказала:
— Паша, ты знаешь, кто ты?
— Кто?
— Ты весь в отца. Он тоже вот так людей из тайги выносил. Мне старики рассказывали.
Павел опустил её на нары и долго не мог ничего сказать.
Осенью, ровно через год после похорон, в зимовье приехал Николай. Он добирался на попутном вездеходе, в новой куртке, с пакетами гостинцев. Увидел брата и остановился у калитки.
— Пашка? Ты?
— Я, Коля.
— Господи, тебя не узнать. — Николай подошёл и крепко обнял брата. — Ты ж настоящим мужиком стал. Батя бы…
— Порадовался бы, — закончил Павел. — Мне все так говорят.
Они сидели у печки до глубокой ночи. Николай рассказывал о городе, о работе, о детях. А потом замолчал и долго смотрел на огонь.
— Паш, я тебе завидую.
— Мне? Ты чего?
— У меня всё есть. Деньги, дом, машина. А счастья нет. Работа, кредиты, суета. Я детей неделями не вижу. Я в отцовом доме за год ни разу не ночевал, всё некогда. А ты… Ты нашёл своё.
— Нашёл, — кивнул Павел. — Батя мне помог найти.
— Я ведь тогда, на оглашении, думал, что батя несправедливо поступил, — признался Николай. — Мне дом, тебе собаку. Мне даже стыдно было. Хотел тебе дом отдать, да ты б не взял.
— Не взял бы. Гордый был.
— А сейчас?
— А сейчас мне дом не нужен. У меня этот есть. — Павел обвёл рукой избу. — И Каменка. И тайга. И Буян.
— И Марина, — подмигнул Николай. — Мне уж в деревне шепнули.
— И Марина, — улыбнулся Павел и даже не покраснел.
Он встал, подошёл к Буяну, который дремал у порога. Снял с него ошейник. Под широкой кожаной полосой, там, где висел ключ от зимовья, было что-то ещё. Маленький сложенный листок, зашитый в кармашек. Павел нащупал его ещё весной, но открыть не решался. Отец написал: «вскрыть сразу» только на первом конверте. Значит, второй был на потом.
— Год прошёл, — сказал Павел. — Теперь можно.
Он распорол нитки и развернул листок. Тот же корявый отцовский почерк.
«Паша. Если ты это читаешь, значит, год прошёл, и ты живой. Значит, я не ошибся. Ты, наверное, тогда обиделся. Думал, Кольке дом, а тебе собаку. А я вот что тебе скажу. Кольке я оставил дом, потому что у него есть всё, кроме места, куда возвращаться. Пусть возвращается. А тебе я оставил Буяна, потому что тебе не дом был нужен, а ты сам. Ты себя потерял, сынок. А Буян умеет искать. Он и меня однажды нашёл, когда я в пургу заплутал. Вот и тебя нашёл. Теперь живи. Я тобой горжусь. Всегда гордился. Отец».
Павел читал вслух. На последних словах голос у него сорвался. Николай сидел, опустив голову, и плечи у него вздрагивали.
— Вот оно что, — сказал наконец Николай. — Мудрый был у нас батя.
— Мудрый, — кивнул Павел. — А мы не понимали.
Буян подошёл, сел между братьями и положил голову Павлу на колено. Как тогда, в первый день, на крыльце.
Наутро Николай уехал. Но перед отъездом сказал:
— Паш, дом в Медвежьем Логу общий. Я туда с детьми каждое лето приезжать буду. И ты приходи. Хватит нам порознь.
— Приду, Коля. Обязательно.
Зимой Павла взяли егерем на соседний с Марининым участок. А весной они с Мариной поженились. Свадьбу играли в отцовом доме в Медвежьем Логу. Приехал Николай с женой и детьми. Пришла вся деревня.
Буян сидел во главе стола, рядом с молодыми. Ему повязали на шею красную ленту. Он сидел важно и смотрел на всех жёлтыми волчьими глазами.
— За Буяна! — поднял рюмку Николай. — За лучшее наследство, какое только можно оставить!
— За Буяна! — подхватили все.
Потом встал Павел. Он долго держал рюмку с морсом и не знал, с чего начать.
— Батя, — сказал он наконец, глядя на портрет. — Ты меня прости. Я год назад на тебя обиделся. Думал, ты меня обделил. А ты мне больше всех дал. Ты мне меня вернул. И брата. И Марину. Спасибо тебе.
За столом многие полезли за платками. Тётя Зоя всхлипывала в голос. Николай встал и обнял брата.
Павел посмотрел на пса, на брата, на Марину. На отцовский портрет на стене, который улыбался со старой фотографии. И подумал, что отец оставил ему не собаку.
Отец оставил ему дорогу домой.
Как думаете, справедливо отец поделил наследство?
