— Собаку? — переспросил он. — Мне собаку?

— Так написано в завещании, Павел Васильевич.

— Ясно, — Павел встал. Стул скрипнул по половицам. — Всё ясно. Спасибо, батя. Удружил напоследок.

Он вышел на крыльцо и закурил. Руки у него дрожали. У крыльца, под навесом, лежал Буян. Огромный, серый, с тёмным ремнём шерсти вдоль хребта. Мать у него была лайкой, а отец пришёл из тайги. Волк. Буян поднял голову и посмотрел на Павла жёлтыми глазами. Внимательно, без страха, будто прикидывал, чего от него ждать.

— Чего уставился? — буркнул Павел. — Наследство моё.

Василий Ершов умер в сентябре, во сне, без мучений. Ему было семьдесят девять. Всю жизнь он проработал егерем в Медвежьем Логу, знал тайгу лучше, чем собственную ладонь. Сыновей вырастил один: жена ушла рано, младшему не было и пяти.

Николай, старший, давно жил в Красноярске. Имел своё дело, квартиру, машину, жену и двоих детей. Приезжал к отцу раз в год, на день рождения. Привозил подарки, чинил что-нибудь по хозяйству и уезжал.

А Павел… С Павлом всё было сложнее. В тридцать два года у него не было ничего. Ни семьи, ни работы, ни угла. Жена ушла три года назад. С завода его сократили. Снимал комнату в общежитии, перебивался подработками, по вечерам выпивал. Отцу звонил редко, а приезжал ещё реже. Стыдно было.

Николай вышел на крыльцо следом за братом. Постоял, помолчал.

— Паш, ты не горячись. Дом общий будет. Живи сколько хочешь.

— Не надо мне твоих подачек.

— Какие подачки? Это отцов дом. Мы в нём выросли.

— Отцов, — Павел сплюнул. — Только отец решил, что мне в нём места нет. Тебе дом, а мне шавку. Всё правильно. Ты ж у нас успешный. А я так, неудачник.

— Паша…

— Отстань, Коля.

Николай вздохнул и вернулся в дом. А Павел достал из кармана конверт, который отдал ему нотариус. На конверте отцовским корявым почерком было выведено: «Паше. Вскрыть сразу».

Внутри был тетрадный листок.

«Сынок. Знаю, обидишься. Но прошу тебя об одном. Буян в городе не выживет, он наполовину волк. Отвези его на Каменку, в моё зимовье. Поживи там с ним год. Ровно год, до следующей осени. А потом решай сам, как дальше жить. Ключ от зимовья у Буяна на ошейнике. Отец».

Павел перечитал письмо три раза. Потом скомкал его и сунул в карман.

— Год в тайге, — пробормотал он. — С волком. Ну, батя, ну ты даёшь.

Он посмотрел на Буяна. Тот подошёл и сел у его ног. И положил тяжёлую голову ему на колено.

Вечером Николай зашёл к нему в летнюю кухню, где Павел собирал рюкзак.

— Паш, ты всерьёз? В тайгу? На год?

— А куда мне ещё? Батя велел.

— Ты ж там не выживешь. Ты топор в руках сто лет не держал.

— Вот и проверим. — Павел затянул лямку. — Может, батя того и хотел. Чтоб я там сдох и не позорил фамилию.

— Не говори так! — Николай схватил его за плечо. — Слышишь? Не говори. Он тебя любил. Больше, чем меня, может.

— Это он тебе сказал?

— Он мне много чего говорил. Каждый раз, как я приезжал, он только про тебя и спрашивал. Как Пашка, что Пашка, звонил ли Пашка.

Павел отвернулся и долго молчал.

— Возьми, — Николай сунул ему в руку свёрток. — Тут спутниковый маячок. Если что, нажмёшь кнопку, и тебя найдут. И деньги, на первое время.

— Деньги не возьму.

— Тогда маячок возьми. Ради меня.

Маячок Павел взял.

Зимовье на Каменке стояло в сорока километрах от деревни, на берегу горной речки. Крепкая изба из лиственницы, печь, нары, сарай, банька. Отец ставил её сам, ещё молодым, и проводил там каждую осень.

Павел добрался туда в начале октября. С рюкзаком, с мешком крупы, с Буяном. Половину дороги он матерился, вторую половину молчал, экономя силы. Буян шёл впереди и выбирал тропу.

Первые недели были ужасными. Павел не умел ничего. Не умел колоть дрова: топор отскакивал от чурбака. Не умел топить печь: изба наполнялась дымом. Не умел ловить рыбу, ставить силки, читать следы. Всему этому отец учил его в детстве, но он всё забыл. А может, и не хотел запоминать.

— Ну и на кой ты мне? — спрашивал он Буяна по вечерам, сидя у остывающей печки. — Отец думал, ты меня научишь? Ты ж собака.

Буян смотрел на него молча. Потом вставал, подходил к двери и скрёбся.

— Куда тебя несёт на ночь глядя?

Пёс уходил в темноту, а под утро возвращался. Однажды он принёс в зубах зайца. Положил к ногам Павла и сел рядом.

— Это мне? — растерялся Павел.

Буян вильнул хвостом.

Павел долго смотрел на зайца. Потом засмеялся. Впервые за много месяцев засмеялся по-настоящему.

— Ну спасибо, кормилец. Ладно. Ладно, Буян. Попробуем жить.

Он вспомнил, как отец разделывал добычу. Руки вспомнили. Не сразу, неловко, но вспомнили. В тот вечер они ели заячье жаркое, и Павлу казалось, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал.

С того дня что-то изменилось. Павел стал учиться. Сам, по памяти, по отцовским тетрадкам, которые нашёл на полке в зимовье. Отец записывал всё: где ставить капканы, как солить рыбу, когда идёт хариус. Почерк был корявый, но понятный.

А Буян учил по-своему. Он показывал звериные тропы. Подводил к местам, где под снегом спала рыба. Предупреждал рычанием, когда рядом был медведь или росомаха. Павел научился понимать каждое его движение, каждый взгляд.

В конце октября к зимовью пришёл медведь. Молодой, худой, не набравший жира к зиме. Такие опаснее всего: голод гонит их к людям. Павел проснулся ночью от того, что Буян стоял у двери и рычал так, как не рычал никогда. Низко, утробно, по-волчьи.

Павел выглянул в окошко. У сарая, в лунном свете, ворочалась огромная тёмная туша. Медведь ломал дверь, за которой лежали мешки с крупой.

— Буян, сидеть, — прошептал Павел. — Сидеть, я сказал.

Он снял со стены отцовское ружьё. Руки тряслись. Он никогда не стрелял в зверя.

— Батя, что делать? — пробормотал он. — Подскажи.

И вспомнил. Отец говорил: медведя не убивают без нужды. Медведя пугают. Огнём и шумом.

Павел вытащил из печки горящую головню, распахнул дверь и заорал. Заорал так, как не орал никогда в жизни. Буян вылетел следом, огромный, ощетиненный, и залаял басом, грозно и яростно. Павел выстрелил вверх, в небо.

Медведь подскочил, развернулся и, ломая кусты, умчался в лес.

Павел стоял на крыльце с головнёй в руке. Сердце колотилось где-то в горле. Буян вернулся, сел у его ног и посмотрел на него снизу вверх.

— Видал? — выдохнул Павел. — Видал, как мы его, а?

Буян гавкнул. Павлу показалось, что одобрительно.

В ноябре Павел впервые за двадцать лет не выпил ни капли целый месяц. Не потому, что не хотел. Потому что водки в зимовье не было, а до деревни сорок километров. Сначала его ломало, он не спал ночами, злился на всё. Буян в такие ночи ложился рядом и клал голову ему на грудь. Тяжёлую, тёплую. И Павел засыпал.

— Знаешь, серый, — говорил он однажды, глядя в тёмный потолок. — Я ведь не всегда таким был. В школе на соревнованиях по лыжам первое место брал. Батя мной гордился. Грамоту на стену повесил. А потом всё покатилось. Армия, завод, женитьба. Жена ушла, завод закрыли. И я как будто в яму провалился. Пью, сплю, опять пью. А выбраться не могу.

Буян шевельнул ушами.

— А тут, у тебя, вроде как и не тянет. Устаю так, что падаю. Некогда тянуться. Может, батя это и знал? А, Буян? Знал, что ты меня из ямы вытащишь?

Пёс вздохнул и плотнее прижался к нему.

— Ладно, спи, учитель. Завтра капканы проверять.

В декабре случилась первая беда.

Павел пошёл проверять капканы вдоль речки. Буян, как всегда, бежал впереди. Речка давно замёрзла, и Павел решил срезать путь по льду. Буян остановился у кромки и зарычал.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Павел. — Лёд крепкий, неделю морозы.

Он сделал три шага, и лёд под ним треснул.

Вода обожгла, как кипяток. Павел провалился по грудь, течение потянуло под лёд. Он вцепился в край полыньи, но лёд крошился под пальцами. Тяжёлая одежда тянула вниз.

— Буян! — закричал он. — Буян!!!

Пёс уже был рядом. Он лёг на лёд, распластавшись, как учат спасателей. Подполз к полынье и схватил зубами рукав Павловой куртки. И потянул. Упираясь всеми четырьмя лапами, рыча, скользя когтями по льду.

Павел оттолкнулся ногами от чего-то под водой, может, от камня. Буян дёрнул сильнее. И вместе они выволокли его на лёд.

Павел лежал на льду, мокрый, задыхающийся. Одежда схватывалась морозом на глазах.

— Домой, — прохрипел он. — Буян, домой.

До зимовья было полтора километра. Павел не помнил, как дошёл. Помнил только серую спину впереди и то, как Буян останавливался и ждал каждый раз, когда он падал. А потом печка, сухая одежда, горячий чай. И пёс, который всю ночь лежал рядом и грел его своим боком.

— Ты мне жизнь спас, — сказал Павел утром, глядя Буяну в глаза. — Слышишь, серый? Жизнь.

Буян лизнул его в нос. Будто сказал: ну и что, мы ж свои.

После этого случая Павел стал другим. Он слушал Буяна. Если пёс останавливался и не шёл дальше, Павел тоже не шёл. Если рычал, Павел искал причину. И каждый раз оказывалось, что пёс прав.

Зима прошла тяжело, но они выдержали. Павел научился ставить капканы и добыл первого соболя. Шкурку он отвёз в деревню и сдал заготовителю. Получил деньги, первые честно заработанные за много лет. Купил муки, патронов, новый топор. А Буяну огромную мозговую кость.

В деревне на него смотрели с удивлением. Помнили Пашку Ершова как непутёвого, пьющего. А тут перед ними стоял бородатый, обветренный мужик с ровной спиной и ясными глазами.

— Паша, ты ли? — ахнула продавщица в магазине, тётя Зоя. — Тебя не узнать!

— Я, тётя Зоя. Я.

— Ну, Василий бы порадовался. Он всё про тебя переживал. Говорил: Пашка не пропащий, Пашка заблудился только. Найдётся.

— Заблудился, — повторил Павел. — Это он так говорил?

— Так и говорил. Сидел вот на этой лавке у магазина и говорил. Я, говорит, Зоя, Пашке Буяна оставлю. Буян его выведет.

— Выведет откуда?

— А я почём знаю? Я тогда подумала, заговаривается старик. А теперь гляжу на тебя и понимаю.

Из-за прилавка выглянул дед Тимофей, отцовский друг, с которым тот полжизни ходил на соболя.

— Пашка, слышь. А соболь-то твой хорош. Я видал у заготовителя. Чистая работа. Отцова рука.

— Отцова, — кивнул Павел. — По его тетрадкам учился.

Павел ничего больше не сказал. Только сжал зубы, чтобы не показать, как защипало в глазах.

Весной в зимовье пришёл гость. Новый егерь участка, женщина лет тридцати, с рюкзаком и карабином за спиной. Звали её Марина. Она приехала из города полгода назад и обходила владения.

Буян встретил её у тропы. Обнюхал, обошёл кругом и неожиданно лизнул руку.

— Надо же, — удивился Павел, выходя на крыльцо. — Он чужих не подпускает.

— Значит, я не чужая, — улыбнулась Марина. — Вы Павел Ершов? Мне про вас в деревне рассказывали. Сын Василия Петровича.

— Он самый.

— Ваш отец был легендой. Я по его тетрадям участок изучаю. Он столько всего знал.

— Легендой? — Павел усмехнулся. — Для меня он был батя. Строгий, молчаливый. Всё учил чему-то, а я не слушал.

— А теперь слушаете?

— Теперь слушаю. Только поздно. Его нет.

— Почему поздно? — Марина кивнула на полку, где стояли отцовские тетради. — Он же вам всё оставил. Вон, целая библиотека. И учитель у вас есть.

Она посмотрела на Буяна. Пёс лежал у порога и смотрел на них, положив морду на лапы.

— Это точно, — засмеялся Павел. — Учитель строгий. Чуть что, рычит.

Они проговорили до вечера. Марина рассказывала о себе, о городе, о том, как устала от асфальта и сбежала в тайгу. Павел рассказывал о зиме, о полынье, о Буяне. Ему было легко с ней, будто они знали друг друга сто лет.

— Приходите ещё, — сказал он, провожая её до тропы.

— Приду, — ответила Марина. — Мне без вас на участке не справиться. Здесь каждый камень вашего отца помнит.

Она приходила всё лето. Сначала по делам, потом без дел. Павел ждал её прихода, хотя никогда бы в этом не признался. А Буян, завидев её на тропе, мчался навстречу и прыгал вокруг, как щенок.

В августе случилась вторая беда.

Марина пошла одна на дальний кордон, а к вечеру не вернулась. Павел места себе не находил. Ночью пошёл дождь, холодный, затяжной. Утром Павел взял ружьё, свистнул Буяна и пошёл искать.

— Ищи, Буян, — сказал он, дав псу понюхать Маринину куртку, которую она забыла в зимовье. — Ищи, родной. Найди её.

Буян взял след. Он шёл быстро, уверенно, сквозь бурелом и болото. Павел едва поспевал. Через три часа они вышли к глубокому оврагу. Внизу, у ручья, сидела Марина. Нога у неё была неловко вывернута, лицо бледное.

— Марина!

— Паша! — она заплакала от облегчения. — Я оступилась. Ногу подвернула. Карабин в ручей упал, рация промокла. Я всю ночь здесь…

Павел спустился в овраг, осмотрел ногу. Вывих, не перелом. Он вправил его, как учил когда-то отец. Марина вскрикнула, а потом выдохнула.

— Легче. Гораздо легче.

— До зимовья донесу. Держись за шею.

— Тяжёлая я, — виновато сказала Марина, когда он поднял её.

— Своя ноша не тянет.

— Своя? — она подняла бровь.

Павел покраснел до ушей, но взгляда не отвёл.

— Своя, — повторил он твёрдо. — Если ты не против.

Марина помолчала. Потом обняла его покрепче.

— Не против, Паша. Совсем не против.

Он нёс её на руках шесть километров. Буян шёл впереди и выбирал дорогу. Марина обнимала Павла за шею и молчала. А когда они дошли до зимовья, она сказала:

— Паша, ты знаешь, кто ты?

— Кто?

— Ты весь в отца. Он тоже вот так людей из тайги выносил. Мне старики рассказывали.

Павел опустил её на нары и долго не мог ничего сказать.

Осенью, ровно через год после похорон, в зимовье приехал Николай. Он добирался на попутном вездеходе, в новой куртке, с пакетами гостинцев. Увидел брата и остановился у калитки.

— Пашка? Ты?

— Я, Коля.

— Господи, тебя не узнать. — Николай подошёл и крепко обнял брата. — Ты ж настоящим мужиком стал. Батя бы…

— Порадовался бы, — закончил Павел. — Мне все так говорят.

Они сидели у печки до глубокой ночи. Николай рассказывал о городе, о работе, о детях. А потом замолчал и долго смотрел на огонь.

— Паш, я тебе завидую.

— Мне? Ты чего?

— У меня всё есть. Деньги, дом, машина. А счастья нет. Работа, кредиты, суета. Я детей неделями не вижу. Я в отцовом доме за год ни разу не ночевал, всё некогда. А ты… Ты нашёл своё.

— Нашёл, — кивнул Павел. — Батя мне помог найти.

— Я ведь тогда, на оглашении, думал, что батя несправедливо поступил, — признался Николай. — Мне дом, тебе собаку. Мне даже стыдно было. Хотел тебе дом отдать, да ты б не взял.

— Не взял бы. Гордый был.

— А сейчас?

— А сейчас мне дом не нужен. У меня этот есть. — Павел обвёл рукой избу. — И Каменка. И тайга. И Буян.

— И Марина, — подмигнул Николай. — Мне уж в деревне шепнули.

— И Марина, — улыбнулся Павел и даже не покраснел.

Он встал, подошёл к Буяну, который дремал у порога. Снял с него ошейник. Под широкой кожаной полосой, там, где висел ключ от зимовья, было что-то ещё. Маленький сложенный листок, зашитый в кармашек. Павел нащупал его ещё весной, но открыть не решался. Отец написал: «вскрыть сразу» только на первом конверте. Значит, второй был на потом.

— Год прошёл, — сказал Павел. — Теперь можно.

Он распорол нитки и развернул листок. Тот же корявый отцовский почерк.

«Паша. Если ты это читаешь, значит, год прошёл, и ты живой. Значит, я не ошибся. Ты, наверное, тогда обиделся. Думал, Кольке дом, а тебе собаку. А я вот что тебе скажу. Кольке я оставил дом, потому что у него есть всё, кроме места, куда возвращаться. Пусть возвращается. А тебе я оставил Буяна, потому что тебе не дом был нужен, а ты сам. Ты себя потерял, сынок. А Буян умеет искать. Он и меня однажды нашёл, когда я в пургу заплутал. Вот и тебя нашёл. Теперь живи. Я тобой горжусь. Всегда гордился. Отец».

Павел читал вслух. На последних словах голос у него сорвался. Николай сидел, опустив голову, и плечи у него вздрагивали.

— Вот оно что, — сказал наконец Николай. — Мудрый был у нас батя.

— Мудрый, — кивнул Павел. — А мы не понимали.

Буян подошёл, сел между братьями и положил голову Павлу на колено. Как тогда, в первый день, на крыльце.

Наутро Николай уехал. Но перед отъездом сказал:

— Паш, дом в Медвежьем Логу общий. Я туда с детьми каждое лето приезжать буду. И ты приходи. Хватит нам порознь.

— Приду, Коля. Обязательно.

Зимой Павла взяли егерем на соседний с Марининым участок. А весной они с Мариной поженились. Свадьбу играли в отцовом доме в Медвежьем Логу. Приехал Николай с женой и детьми. Пришла вся деревня.

Буян сидел во главе стола, рядом с молодыми. Ему повязали на шею красную ленту. Он сидел важно и смотрел на всех жёлтыми волчьими глазами.

— За Буяна! — поднял рюмку Николай. — За лучшее наследство, какое только можно оставить!

— За Буяна! — подхватили все.

Потом встал Павел. Он долго держал рюмку с морсом и не знал, с чего начать.

— Батя, — сказал он наконец, глядя на портрет. — Ты меня прости. Я год назад на тебя обиделся. Думал, ты меня обделил. А ты мне больше всех дал. Ты мне меня вернул. И брата. И Марину. Спасибо тебе.

За столом многие полезли за платками. Тётя Зоя всхлипывала в голос. Николай встал и обнял брата.

Павел посмотрел на пса, на брата, на Марину. На отцовский портрет на стене, который улыбался со старой фотографии. И подумал, что отец оставил ему не собаку.

Отец оставил ему дорогу домой.

Как думаете, справедливо отец поделил наследство?