Валера тогда вскочил из-за стола, красный весь:
- Батя! Ты чего мелешь?!
- А чего? - Тихон огурцом хрустнул. - Правду говорю. Яблочко от яблоньки.
Инна поставила миску на стол. Ровно поставила, аккуратно. Сказала тихо:
- Кушайте, Тихон Ерофеевич.
И вышла во двор. Я за ней. Стоит она за сараем, у старой тачки, вцепилась в ручки и плачет. Беззвучно так, только плечи ходят. Ох, у меня сердце в тот вечер так и заныло. Девчонке двадцать один год, муж завтра уезжает на полгода, а ей оставаться с человеком, который её при всех ославил.
- Иннушка, - говорю, - может, к тётке пока переберёшься?
Она лицо рукавом вытерла.
- Нет, Валентина Семёновна. Уйду, так он всем скажет: я же говорил. Не дождётся.
Вот такая она была, дорогие мои. Тихая, а внутри стерженёк.
Тачку ту я вам опишу, потому что она в этой истории не последняя. Тихон её сам когда-то сколотил, ещё при покойной жене. Тяжеленная, из дубовых досок, колесо деревянное, железным ободом обитое. Мужику в самый раз, а девчонке её и пустую-то с места не сдвинуть.
Уехал Валера. И началась у Инны жизнь, врагу не пожелаешь. Тихон с ней не разговаривал. Совсем. Придёт с конюшни, сядет за стол, а щи, что она сварила, отодвинет и хлеб с салом жуёт. Танюшку, правда, не обижал. Та к нему тянется, «деда, деда», а он её по голове погладит и отвернётся, будто стыдится.
Инна на почте работала, письма разносила по Заречью. Заходила и ко мне в медпункт с газетами. Сядет на скрипучую табуретку, посидит минутку, а глаза грустные-грустные.
- Не ест он, что я варю, - говорит однажды. - Я уж и так, и эдак. Как будто отравить его хочу.
- Терпи, девонька, - отвечаю. - Он не со зла. Он боится.
- Чего ему меня бояться?
А я и сама не знала тогда, чего. Только чуяла. Старый человек, один, сын уехал. Небось, думает: вот вернётся Валерка, заберёт жену, и останется он в пустой избе со своими лошадьми.
А в тот год, знаете ли, дожди лили всю первую половину сентября. Картошку никто выкопать не успел. Только просохло немного, Тихон полез на сарай крышу латать. И сорвался.
Прибежала за мной Инна, босиком, с Танюшкой на руках:
- Семёновна! Скорее! Батю... Тихон Ерофеевич упал!
Я схватила сумку и бегом. Лежит он у сарая на боку, белый весь, губы закусил. Правая рука неловко подвёрнута, и дышать ему больно, по лицу видно. Я как руку его увидела, у меня сердце так и оборвалось. Сломана, тут и гадать нечего. И рёбра, похоже, тоже.
- Не трогай, - хрипит. - Сам встану.
- Лежи уж, герой, - говорю, а у самой руки трясутся.
Шину я ему наложила, Инна держала, не пикнула. Потом она сама побежала в правление, выпросила у председателя машину. Повезли Тихона в район. Вернули его через несколько дней, рука в гипсе по самое плечо, грудь стянута. Сидит на лавке, сычом смотрит.
А картошка в земле. А по утрам уже иней на ботве.
Тётка Маша прислала с оказией записку: приезжай, мол, Инка, с Танькой. Чего тебе с этим сычом мучиться, пускай сам выкручивается. Я ту записку видела, Инна мне её показывала. Скомкала она её и в печку бросила.
- Не поеду, - говорит. - Кто ж его, однорукого, кормить будет? И картошку кто выкопает?
- Ты, что ли, одна выкопаешь? - ахнула я. - У Карповых огород вон какой!
- А кто ещё?
И ведь копала, милые мои. Видели бы вы это! Утром до почты копает, вечером после почты копает, пока видно. Танюшку посадит на межу в старое корыто, накроет телогрейкой, а сама с лопатой. Ведро за ведром. Руки в кровавых мозолях, я ей их мазала, перевязывала, а она морщится и смеётся:
- Ничего, Семёновна, к свадьбе заживёт.
А тачка эта дубовая... Нагрузит Инна два мешка, упрётся, а та ни с места. Толкнёт посильней, тачка на бок, картошка по грязи катится. Сядет Инна прямо на землю и сидит… Даже не плачет уже, сил нет. Я раз мимо шла, увидела её такую, и слёзы у меня сами навернулись. Сидит девчонка в грязи посреди огорода, а над ней небо серое, низкое.
А Тихон в окошко смотрел. Я это знаю, потому что сама видела: занавеска на кухне отодвинута, и его лицо за стеклом.
Я к нему ходила через день, повязку проверить, давление смерить. Однажды не выдержала:
- Тихон Ерофеевич, ну хоть бы спасибо сказал девке! Она ж за тебя надрывается!
Он молчит. Долго молчал. Потом буркнул:
- Не просил я её.
- Вот и я думаю, - говорю ему, а сама аж закипела вся, - не просил. А она всё равно делает. Мамка у неё сбежала, говоришь? А она-то не сбежала!
Он только отвернулся к стене. Ох, и сердилась я на него тогда.
А на другой день, милые мои, вышел Тихон в огород. С одной рукой, с перетянутой грудью, еле-еле. Сел на перевёрнутое ведро у края борозды и стал картошку перебирать. Мелкую в одну кучу, на семена в другую, порченую в третью. Одной левой. Ни слова Инне не сказал. И она ему ни слова. Так и работали до темноты: она копает, он перебирает. А Танюшка между ними в корыте сидит и с картофелиной разговаривает.
Вот я тогда в первый раз подумала: может, и обойдётся у них.
Выкопала Инна всю картошку. В погреб мешки на себе таскала, тачку уж бросила. Тихон стоял у лаза и считал мешки вслух. Это он так помогал.
А в октябре пришло от Валеры письмо. Инна принесла его вместе с почтой ко мне в медпункт, руки дрожат.
- Семёновна, он пишет... Пишет, что обещают там жильё. Комнату в общежитии, а потом, может, и квартиру. Весной, пишет, вернусь за вами и увезу на Север. Насовсем.
И вижу, лицо у неё не радостное, а растерянное.
- А ты-то сама хочешь? - спрашиваю.
Она долго молчала. Потом сказала:
- Не знаю. А батю на кого? Он же один пропадёт.
«Батю», говорит. Не «Тихона Ерофеевича». Я так и ахнула про себя.
Тихону она письмо прочитала вслух, при мне. Он слушал, глядя в пол. Потом встал и вышел во двор. Слышим: курит у сарая, долго, одну за другой.
Прошёл ещё месяц. Ноябрь в тот год был снежный, ранний. Сняли Тихону гипс. Рука слабая, пальцы как чужие. Пришёл он ко мне в медпункт, я ему пальцы разминаю, а он вдруг говорит:
- Семёновна, дай бумаги листок. И ручку.
- Зачем тебе?
- Надо.
Дала. Сел он за мой столик, ручку в негнущихся пальцах зажал. И стал писать. Медленно-медленно, буквы корявые, ползут вкривь и вкось, как пьяные. Пыхтит, лоб вспотел. Я делаю вид, что пузырьки в шкафчике переставляю, а сама душой вся к нему тянусь: что он там пишет-то?
Наконец отложил ручку и протягивает мне листок:
- Глянь. Не позорно? Я сто лет не писал. Чтоб Валерка не смеялся.
Читаю я, дорогие мои, а буквы перед глазами плывут. Слёзы сами текут, а я их и не вытираю…
«Валерий. Жену с дочкой никуда не увози. Нечего им там по общежитиям. Тут их дом. Я неправ был на проводах, так ей и не сказал. Ты ей скажи. Отец».
Смотрю на Тихона, а он смотрит в окно. И подбородок у него ходуном ходит.
- Почему ж ты ей сам не скажешь? - спрашиваю тихонько.
- Не умею я, - отвечает. - Язык не поворачивается. Отправь, Семёновна. Только не через неё. Через неё не надо.
Отправила я сама, из района. Конверт подписала своей рукой. И всю дорогу домой ревела в автобусе, как дура, ей-богу.
Что Валера ответил отцу, того я не знаю. А Инне он написал коротко: «Весной приеду домой». Домой, понимаете? Не «за вами».
Она прибежала ко мне с этим письмом, сияет:
- Семёновна! Он передумал! Сам передумал!
Я ей ничего не сказала. Не моя это тайна была, а Тихона.
Только сам Тихон, конечно, извиниться так и не извинился. Не тот человек. Но той же зимой стал он есть Иннины щи. Сначала молча. Потом стал бурчать: «Пересолила». А потом как-то при мне сказал: «Ты бы, дочка, шарф надела, метёт ведь». И сам, по-моему, испугался своего «дочка». Закашлялся, ушёл в сени.
А весной, когда снег сошёл, вернулся Валера. Приехал, а во дворе у сарая стоит новая тачка. Лёгкая, из сосновых досок, колесо от старого велосипеда. Тихон её всю зиму мастерил в сарае, никому не показывал. Одной рукой больше, вторая-то ещё слушалась плохо.
Я её видела. Ручка гладкая, отшкуренная, будто под маленькую женскую ладонь. А на боку ножом аккуратно вырезано: «И. К.». Инна Карпова.
Инна, как увидела, так и села на крыльцо. И заплакала в голос, как маленькая. А у меня на душе так светло стало, хоть самой плачь… А Тихон стоит рядом, мнёт кепку и бурчит:
- Ну чего ты, чего... Старой-то ты всю картошку перевернула. Ещё убьёшься.
Я потом много лет эту тачку у Карповых видела. Колесо меняли, доски меняли, а те буквы на боку так и остались. Танюшка уже свою дочку в ней катала.
И вот иной раз думаю, милые мои: сколько бы девчонок на её месте к тётке уехали, и никто бы их не осудил. А она осталась. И старика своего выходила, хоть он её и не просил.
Правильно ли Инна сделала, что осталась со свёкром, который её при всей родне ославил? Или надо было уехать к тётке и дать Тихону самому хлебнуть одиночества?
Автор: Валентина Семеновна
