— Ты не имеешь права уходить в гости в субботу, кто будет жарить нам сырники на завтрак? — тетя Тамара уперла пышные кулаки в бока, обтянутые цветастым халатом из турецкого трикотажа, и заслонила собой узкий коридор.
— Повтори, пожалуйста. Я, кажется, ослышалась, — Вера замерла с сапогом в одной руке и обувным рожком в другой.
— А чего повторять? Я русским языком говорю! Мы для чего через три области на поезде тряслись? Чтобы в пустой квартире сидеть и сухомятку глотать, пока ты по своим подружкам бегаешь? Валера с дороги не выспался, ребенку каша нужна горячая, а нам с отцом — нормальный человеческий завтрак. Ты творог видела? Сухой, крупинками, фермерский, я вчера в твоем холодильнике специально проверила. Из такого только сырники и лепить. Пышные, со сметанкой. Давай, скидывай пальто, не позорься. Гости у нее… В субботу утром приличные хозяйки из дома не уходят.
Вера медленно выпрямилась. В маленькой прихожей ее собственной однокомнатной квартиры пахло чужим чемоданным потом, ядреными духами «Красная Москва», которыми тетка поливалась с щедростью пожарного брандспойта, и застарелым дорожным перегаром дяди Валеры. На вешалке, вытеснив ее аккуратный бежевый тренч в темный угол, грузно висели две огромные дубленки с облезлыми песцовыми воротниками и пуховик троюродного брата Леши — шестнадцатилетнего детины ростом под метр девяносто, которого тетя Тамара все еще настойчиво величала «ребеночком».
— Тетя Тамара, — произнесла Вера так тихо и спокойно, что у нее самой заныли зубы от напряжения. — Сегодня суббота. Девять утра. У моей лучшей подруги Алины день рождения, и мы договорились встретиться в кофейне на набережной еще две недели назад. Я вас не приглашала. Вы позвонили вчера в семь вечера с перрона и поставили меня перед фактом.
— Вот именно! Родная кровь на вокзале мерзнет, а она счеты сводит! — из кухни, шаркая стоптанными вериными тапочками, выплыл дядя Валера. На нем были вытянутые на коленях треники и майка-алкоголичка, из-под которой жизнерадостно топорщилась седая поросль. В руках он держал кружку с отбитой ручкой — раритет, который Вера держала для хозяйственных нужд, но дядя Валера безошибочно вычислил его как самый вместительный. — Верочка, ты это брось. Семейный долг — он превыше кабаков. И вообще, поставь чайник по новой, а то остыл. И творожок замеси. С ванилькой, как мать твоя покойная делала. У тебя же рука легкая.
— Моя мама, — отчеканила Вера, глядя дяде прямо в мутные, заплывшие глазки, — никогда в жизни не готовила на ораву незваных гостей, если у нее были свои планы. И я не стану.
— Ах ты дрянь неблагодарная! — взвизгнула тетя Тамара, всплеснув руками так резко, что задела висящее на стене зеркало. Зеркало жалобно звякнуло. — Мы ее сиротинушку приехали проведать, поддержать морально, в столице проведать, а она нос воротит! Мать в гробу перевернется от твоей черствости! Валера, ты слышал? Она родного дядю голодом морит! Ребенка голодом морит! Алешенька, проснись, посмотри, как твоя сестрица к нам относится!
Из комнаты, почесывая пузо сквозь дыру на пижамных штанах, лениво вывалился Алешенька. В зубах у него дымилась электронная сигарета, наполняя коридор удушливым химическим запахом подгорелого манго.
— Че орете с утра? — басом осведомился «ребенок». — Жрать есть чё? Вероника, замути бутеров с колбасой, а то кишки сводит. И инет у тебя тормозит, пароль сменила, что ли?
Вера глубоко вдохнула. Воздуха катастрофически не хватало. Ей было двадцать восемь лет. Семь из них она пахала без выходных, сначала совмещая учебу с работой официанткой, потом ночуя в офисе рекламного агентства, чтобы выплатить первоначальный взнос, а затем — закрыть ипотеку за эту несчастную однушку. Она гордилась каждым квадратным сантиметром этого пространства: дубовым паркетом, светлыми льняными шторами, идеальным кофейным уголком с капсульной кофемашиной, на которую она копила три месяца.
И вот вчера, в пятницу вечером, этот оазис тишины и взрослой независимости был взят штурмом. Семья сестры ее покойной матери решила «посмотреть Москву на ноябрьские». Без предупреждения. «Сюрпризом, Верочка, мы же родня, какие между нами церемонии!». За двенадцать часов их пребывания квартира превратилась в филиал плацкартного вагона. В раковине громоздились очистки от копченой курицы, принесенной с вокзала, диван в гостиной был завален тюками, из ванной несло сыростью и чужим мылом, а на белом дизайнерском коврике красовалось жирное пятно неясного происхождения.
Вера молча натянула второй сапог. Вставила ногу, застегнула молнию. Металлический звук собачки прозвучал в напряженной тишине коридора как щелчок затвора.
— Ты куда это намылилась? — брови тети Тамары сошлись на переносице, образовав грозный валик.
— Я иду на завтрак. К Алине.
— Ты из ума выжила? — тетка шагнула вперед, физически перекрывая входную дверь. — Я сказала: никто никуда не пойдет, пока на столе не будет еды. Ты хозяйка или кто? Тебя уважению к старшим не учили? Мы гости!
— Вы не гости, — тихо, но сокрушительно четко произнесла Вера, поднимая глаза. — Гостей приглашают. А вы — захватчики.
— Что?! — задохнулась тетя Тамара.
— Валера, ты слышал, как эта пигалица с нами разговаривает? — взвыла она, оборачиваясь к мужу. — Да я… да мы… Да мы тебя в детстве на руках качали! В деревню к нам тебя отправляли на яблоки!
— Один раз, — перебила Вера. — Мне было семь лет. Вы заставили меня полоть три грядки лука в день, а потом отлупили крапивой за то, что я уронила ведро с колодезной водой. На этом ваше участие в моей судьбе исчерпано.
Лицо тети Тамары пошло некрасивыми багровыми пятнами. Дядя Валера насупился и попытался придать своей помятой физиономии выражение патриархальной строгости:
— Ты, племянница, берега не путай. Кровь не водица. Мы семья. В семье положено делиться, уступать и старших почитать. Ты одна тут жируешь в хоромах, а у нас в райцентре крыша течет. Мы к тебе по-человечески, а ты… сырников пожалеть родному дяде? Да грош тебе цена как женщине! Ни один мужик тебя такую спесивую замуж не возьмет!
— Какое счастье, дядя Валера, что мое семейное положение вас не касается. А теперь отойдите от двери. Оба.
— Не отойду! — уперлась тетя Тамара, расправив плечи так, будто защищала Брестскую крепость. — Пока сковороду на плиту не поставишь — с места не сдвинусь! Хоть полицию зови! Посмотрим, кому они поверят: матери семейства или фифе расфуфыренной!
— Полицию? — переспросила Вера, и в ее глазах что-то неуловимо щелкнуло. Многолетнее воспитание в духе «надо быть удобной», страх показаться грубой, въевшаяся с детства вина сироты — все это в одну секунду растворилось без следа, сгорев в чистом, ослепительном пламени ярости. — Отличная мысль, тетя Тамара. Прекрасная. Но до полиции есть еще пара инстанций.
Вера достала из сумочки телефон. Не глядя на родственников, она набрала номер.
— Алина, привет, — сказала она бодрым, ровным голосом. — Слушай, перенеси столик на сорок минут позже, ладно? У меня тут… возникли небольшие клининговые вопросы. Нет, все в порядке. Скоро буду. Целую.
Она сбросила вызов, убрала телефон в карман и посмотрела на тетю Тамару с ледяной, почти ласковой улыбкой.
— Значит, сырников хотите?
— Вот! Сразу бы так! — победоносно ухмыльнулась тетка, пихнув мужа локтем в бок. — А то встала в позу: «не имеете права, я взрослая»… Пыли-то напустила! Иди, давай. Масла не жалей, и сахарку побольше положи, Алеша сладкое любит.
— С превеликим удовольствием, — кивнула Вера.
Она не стала снимать пальто. Шагнула на кухню прямо в сапогах. Тетя Тамара открыла было рот, чтобы сделать замечание по поводу уличной обуви на паркете, но что-то в осанке племянницы заставило ее прикусить язык.
Вера подошла к холодильнику. Распахнула дверцу. Достала заветную полукилограммовую пачку фермерского творога — идеального, сухого, купленного накануне для себя, на тихие выходные с книгой и кофе. Достала пачку сливочного масла. Десяток отборных яиц. Баночку домашнего абрикосового варенья, подаренного коллегой.
Дядя Валера довольно крякнул в дверном проеме, потирая руки.
Вера открыла нижний шкаф, вытащила большой плотный черный пакет для строительного мусора на шестьдесят литров.
Одним точным, хладнокровным движением она смахнула творог в мешок.
Вслед за творогом полетели яйца — они глухо чвякнули о дно, раскалываясь. Туда же отправилось масло. Баночка с вареньем последовала за ними, разбившись с мягким хрустом.
— Ты… ты чего творишь?! — взвизгнул Алешенька, выронив свою парилку на линолеум. — Ты дура, что ли?!
— Вера! — взревел дядя Валера, делая шаг вперед. — Это ж еда! Грех какой! Ты с ума сошла?!
Вера повернулась к ним. Глаза ее горели спокойным, недобрым светом. В руке она держала пакет.
— Творога больше нет, — мягко сообщила она. — Сырников не будет. Муки, кстати, тоже.
Она взяла с полки открытый пакет с мукой «Французская штучка» высшего сорта и аккуратно вытряхнула его содержимое в тот же мешок, подняв легкое белесое облако.
— Ты психопатка! — заверещала тетя Тамара, пятясь в коридор и прижимая руки к груди. — Валера, звони в скорую, у нее припадок! Она буйная!
— Скорая не понадобится, — Вера завязала мешок узлом и поставила его у порога кухни. — А вот вам понадобятся ваши чемоданы. Потому что сейчас произойдет следующее. Время — девять часов пятнадцать минут. В десять ноль-ноль сюда приедет служба экстренной замены замков. Я вызвала мастера через приложение еще в восемь утра, когда дядя Валера начал сморкаться в раковину. Мастер приедет с новым бронированным цилиндром.
— Что?! — хором выдохнули супруги.
— Если через пятнадцать минут, — продолжила Вера, глядя на наручные часы, — ваши пожитки не будут упакованы, а ваши туловища не покинут лестничную клетку, я вызову наряд полиции. И основание будет не «родственники не поделили кашу». Основание будет: незаконное проникновение в частную собственность, угрозы физической расправы и порча имущества.
— Какое незаконное, мы родня! У нас твоя фамилия по матери! — орал дядя Валера, брызжа слюной.
— Документы на собственность оформлены исключительно на Веру Андреевну Соколову. Вы здесь не прописаны, временной регистрации не имеете, письменного согласия на проживание от меня нет. Для закона вы — группа посторонних лиц, силой удерживающих чужую жилплощадь. А если полиция покажется вам слишком мягкой, дядя Валера, я прямо при них наберу службу безопасности вашего оборонного завода в Калуге и расскажу, как их ведущий наладчик проводит отгулы, находясь на больничном, и какими словами кроет руководство страны на кухне в Москве. Вы ведь вчера за ужином очень громко делились своими мыслями о начальстве, помните? А у меня тут умная колонка стоит. Она всё пишет.
Колонка на полке, словно по заказу, мигнула синим ободком. На самом деле она ничего не записывала, но дядя Валера побледнел так стремительно, будто из него разом выкачали всю кровь. Его нижняя челюсть отвисла, оголив желтоватые зубы.
— Ты… ты сука, Верочка, — прошептал он, теряя весь свой командирский запал.
— Я хозяйка этой квартиры, дядя Валера. И хозяйка своей жизни. Десять минут. Время пошло.
Она обошла оцепеневших родственников, достала ключи из кармана пальто и вышла на лестничную площадку.
— Вера! — кинулась за ней тетя Тамара. Из глаз тетки уже брызнули слезы — слезы чистейшей, незамутненной обиды застигнутого врасплох манипулятора. — Да как же так? Мы же с добром! Алешка кремлевскую елку хотел посмотреть! Куда мы пойдем? Ноябрь на дворе, гостиницы дорогущие! У нас денег нет на гостиницу!
— На вокзале прекрасный зал ожидания, тетя Тамара. Теплый. Там, кстати, и буфет есть. Сырники продают. Творог, правда, не фермерский, зато стоять у плиты не надо.
Вера прислонилась спиной к прохладной стене подъезда. Сердце колотилось где-то в горле, ладони слегка подрагивали от выброса адреналина, но внутри разливалась незнакомая, пьянящая легкость. Словно тяжелый бетонный блок, который она тащила на спине с самого детства, с тех самых пор, как тетушки и дядюшки на поминках мамы шептались: «Теперь девчонка должна быть покорной, сироте гордыня не к лицу», наконец-то сорвался и с грохотом полетел в пропасть.
Из-за закрытой двери квартиры доносились приглушенные звуки катастрофы: надсадные ругательства дяди Валеры, всхлипы тети Тамары, визг молний на дорожных сумках и грохот падающей обуви. Алешенька ныл, требуя зарядку для телефона, на что отец рявкнул на него с такой силой, что задрожали стекла на площадке.
Ровно через четырнадцать минут дверь распахнулась.
Первым вывалился Алешенька, насупленный, с гигантским рюкзаком наперевес. Он даже не взглянул на сестру, яростно вставив в уши наушники.
Следом показался дядя Валера, кряхтя под тяжестью двух неподъемных сумок, из которых сиротливо торчал край старого пледа. Он окинул Веру взглядом, полным глухой классовой ненависти, сплюнул на бетонный пол и прохрипел:
— Проклянешь этот день. К нам не суйся больше. Ни копейки не получишь, если подыхать будешь …
— Я у вас и не просила, дядя Валера.
Он открыл рот, набрал воздуха, но тётя Тамара уже толкала его к лифту. Теперь ей хотелось уйти быстрее, пока из соседних квартир не начали выглядывать люди.
На пороге она всё-таки остановилась.
— Мать бы тебя не узнала.
Вера почувствовала, как свело челюсть. Вот оно. Последнее, самое надёжное. Сейчас полагалось опустить глаза, начать оправдываться, а потом догнать их у лифта и попросить вернуться.
Она посмотрела на тёткин расстёгнутый воротник. Из-под него торчала бирка от её собственного шарфа.
— Шарф оставьте.
Тамара машинально схватилась за шею.
— Я думала, он тут просто висит…
— Он тут и висит. У меня дома.
Тётка сорвала шарф, сунула ей в руки и пошла к лифту.
Алёша стоял возле открытых дверей с телефоном. Один наушник уже болтался на груди.
— Мам, тут гостиница есть. Две станции отсюда. Я нашёл.
— Убери телефон!
— Так ты же сама сказала искать!
— Не ори на мать!
Лифт закрылся, оборвав семейный разговор.
Вера ещё немного постояла на площадке. Потом вошла в квартиру и повернула ключ.
В прихожей осталась скомканная газета, на которой вчера сушили обувь. На полу темнели мокрые следы. Один тапок нашёлся под тумбой, второй лежал возле ванной.
Она подняла их, донесла до мусорного ведра и вдруг села прямо на край ванны.
Лёгкость куда-то пропала.
Затряслись колени. Подступила тошнота. В голове противным тёткиным голосом зазвучало: «Мать бы тебя не узнала».
Вера прижала ладони к лицу.
Мама узнала бы. Наверняка сначала спросила бы, зачем она разбила банку с вареньем. Потом дала бы воды.
Вера встала, налила стакан из фильтра и выпила мелкими глотками.
Телефон завибрировал. Мастер.
— Вера Андреевна? Я освободился раньше. Могу минут через десять подъехать, вы дома?
— Да. Приезжайте.
Следом пришло сообщение от Алины:
«Я уже здесь. Кофе заказала. Ты точно в порядке?»
Вера набрала: «Да». Посмотрела на это короткое слово, стёрла и написала:
«Не очень. Но уже лучше. Расскажу при встрече».
Пока мастер поднимался, она вынесла чёрный мешок и открыла на кухне окно. Холодный ноябрьский воздух быстро вытеснил сладкий запах электронной сигареты.
Мужчина с потёртым чемоданчиком работал молча. Не интересовался, кто обидел хозяйку, не рассказывал, как правильно жить. Снял старую деталь, поставил новую, несколько раз проверил дверь.
— Попробуйте сами.
Вера повернула ключ.
— Мягко идёт, — сказала она.
— Так и должно быть.
Он отдал ей упаковку с остальными ключами, собрал инструмент и ушёл.
Вера заперла дверь, проверила ручку и спустилась по лестнице. Лифта ждать не захотелось.
* * *
Алина сидела у окна. Перед ней стояла уже вторая чашка.
— С днём рождения, — сказала Вера, доставая из сумки маленький букет. Она собиралась вручить его ещё полтора часа назад и за дорогу успела помять бумажную обёртку. — Они немного пережили утро вместе со мной.
Алина взяла букет и подвинула свободный стул.
— Садись. Что случилось?
Вера начала с сырников. На словах про «ребёночка» Алина подняла брови, на истории с крапивой перестала размешивать кофе. Про мусорный мешок Вера рассказала уже тише.
— Варенье жалко, — призналась она. — Коллега сама варила. Везла мне с дачи.
Алина не стала смеяться.
— Ты сильно испугалась?
Вера хотела возразить. Она ведь кричала на них, угрожала, выгнала. Какой же это испуг?
Но потом вспомнила тётку, закрывшую собой дверь.
— Да.
Подруга протянула ей салфетку.
Вера только тогда заметила, что плачет.
Официант подошёл с меню, увидел её лицо и остановился чуть поодаль. Алина подозвала его сама.
— Нам, пожалуйста, два завтрака. И воды.
— Я тебе день рождения испортила, — сказала Вера, когда он ушёл.
— Ты приехала на мой день рождения. Я вообще-то тебя ждала.
Телефон на столе загорелся.
Тётя Тамара прислала фотографию вокзального табло. Под ней стояло: «Вот до чего ты родню довела».
Следом пришло сообщение от двоюродной сестры, с которой Вера не разговаривала с прошлого Нового года:
«Тамара плачет. Неужели нельзя было потерпеть несколько дней?»
Вера прочитала оба сообщения. Пальцы сами начали набирать ответ: про внезапный приезд, про коридор, про то, что она работала всю неделю и тоже устала.
Она остановилась.
Сестра не спрашивала, как всё было.
Вера удалила набранное и отключила звук.
— Что будешь? — спросила Алина, заглядывая в меню.
Вера опустила глаза на страницу. Омлет, каша, тосты. Завтраки подавали до полудня.
— Омлет с помидорами. И хлеб.
— А я сырники.
Обе замолчали.
Потом Вера засмеялась. Сначала тихо, с мокрым носом, потом так, что пришлось снова тянуться за салфеткой.
— Заказывай, — выговорила она. — Только жарить я их сегодня не буду.
— Я на тебя и не рассчитывала. Здесь повар есть.
К вечеру родственники добрались до гостиницы. Вера узнала об этом из фотографии, которую Алёша выложил у себя: кровать, телевизор на стене, на тумбочке пакет с булочками.
Она задержала палец на снимке.
Значит, нашлись и номер, и деньги на него.
Тётя Тамара ещё дважды звонила. Вера не ответила. На следующий день отправила одно сообщение:
«Без предварительной договорённости больше не приезжайте. Остановиться у меня не получится».
Тётка написала в ответ длинный текст. Вера прочитала до первого упоминания покойной матери и закрыла переписку.
В понедельник она отвезла коврик в чистку, купила новую пару домашних тапочек и вернула бежевый тренч на его обычный крючок.
Квартира снова стала похожа на её квартиру.
А в пятницу позвонила Алина.
— Завтра свободна? Я тебе контейнер хочу занести. Ты у меня летом оставила.
Вера посмотрела на чистую кухню. На подоконнике стояли подаренные цветы, которые Алина после завтрака разделила пополам: «Мне весь букет не нужен, у тебя вон сколько веток».
— Приходи часам к десяти. Позавтракаем.
— Точно не помешаю?
— Я же сама приглашаю.
Утром Вера достала из холодильника творог. Новый, купленный накануне. Добавила яйцо, немного сахара, размяла вилкой.
С первой порцией пришлось повозиться: один сырник развалился, другой слишком быстро подрумянился. Она убавила огонь.
В дверь позвонили ровно в десять.
Алина принесла контейнер, пакет мандаринов и свежий хлеб.
— Что мне делать? — спросила она, снимая куртку.
— Пока ничего. Я почти закончила.
Подруга заглянула на кухню, вымыла руки и встала рядом.
— Давай я за сковородкой посмотрю. Ты кофе налей.
Вера отдала ей лопатку и достала из шкафа две чашки.
