— Это Нина Петровна, она меня в детстве нянчила, — сказал Вадим гостям на собственной свадьбе.
И родная мать, которая двадцать пять лет вставала в четыре утра на дойку, чтобы он выучился в городе, кивнула и подтвердила:
— Нянчила. С первого дня.
Он перехватил её ещё на крыльце ресторана, отвёл за колонну и объяснил быстрым шёпотом: люди тут непростые, тесть берёт его к себе в фирму, а про родителей он давно сказал, что их нет в живых, так что пусть она один вечер побудет няней, всего один, а потом он приедет и всё объяснит. Нина Петровна слушала и смотрела на его галстук, завязанный чужими руками.
Тёща оглядела её кофту с люрексом и посадила «нянечку» за крайний стол у кухонной двери, к водителям и фотографу. Подарок, завёрнутый в районную газету и перевязанный бечёвкой, подружки невесты передавали друг другу двумя пальцами и спрашивали, не селёдку ли привезли из деревни. Вадим смеялся вместе с ними, потому что не смеяться было нельзя.
До торта она не досидела. Положила свёрток на стол с подарками, между сервизом и конвертами, и ушла на последнюю электричку, и никто за музыкой не заметил, что место у кухонной двери опустело.
Свёрток молодые открывать не стали и забросили на антресоль вместе с лишними полотенцами. Там он пролежал четыре года, до того дня, когда у Вадима уже не было ни жены, ни должности, ни ключей от этой квартиры, а те самые люди, перед которыми он стыдился матери, дали ему час на сборы. Стаскивая с антресоли чемодан, он уронил свёрток себе под ноги, развязал бечёвку, развернул газету и сел на пол прямо в прихожей.
Потом он набрал номер, по которому не звонил четыре года. Ему ответил незнакомый мужской голос.
* * *
В газете лежал цветастый платок, завязанный узлом, а в платке деньги: пачки, перетянутые аптечными резинками, пятитысячные и тысячные вперемешку, как их и отдают в деревне за дом. Сверху был листок из тетради в клетку, исписанный крупно и с нажимом, как пишут люди, которым привычнее держать подойник, чем ручку.
«Вадик, тут за дом и за Зорьку с тёлкой, миллион сто сорок тысяч. Дом мне одной велик, а вам в городе нужен свой угол, чтобы ни у кого не одалживаться. Я пока у Шуры поживу, ты за меня не думай. Невеста у тебя красивая. Мама»
Он пересчитал деньги трижды, сидя на полу между чемоданом и чужой обувной полкой, и всякий раз выходило столько же, до последней тысячной бумажки. Четыре года они пролежали у него над головой под лишними полотенцами, и все четыре года мать жила по чужим углам и ждала, что он приедет и всё объяснит, как обещал за колонной. Позвонила она ему за это время дважды, оба раза в его день рождения, и оба раза он сбросил вызов, потому что сидел за столом у тестя, а после написал ей одно слово: «Перезвоню».
Развод вышел скорый. Кристина сама сказала, что уходит к другому, а тесть на следующий день объяснил без злости, по-деловому, что квартира записана на тёщу, машина на фирму, а должность держалась на родстве, и раз родства больше нет, то и говорить не о чем. Всё, чем Вадим гордился перед однокурсниками, оказалось взятым на время, как костюм в прокате, и своими у него были только чемодан и этот свёрток.
— Слушаю, — повторил мужской голос в трубке. — Вам кого?
— Нину Петровну.
— Нина на дойке. Что передать, кто спрашивал?
Вадим дважды начинал и дважды останавливался, потому что слово, которое он не решился произнести при гостях, не шло и теперь.
— Вадим. Сын.
В трубке помолчали.
— Сын, значит. Долго же ты ехал, сын. Первый автобус в семь сорок, до Сосновки, а там спросишь Степана Егорыча, пасечника, тебе любой покажет.
Он приехал первым автобусом. У калитки его ждал широкий седой человек в овчинной безрукавке, оглядел с головы до ботинок, руки не подал, но калитку отворил сам. Дом у пасечника стоял крепкий, под зелёной крышей, во дворе сохло бельё, от летней кухни тянуло дымом и воском, и мать шла от сарая с подойником, в чистом платке, и он ещё от калитки увидел, что она поправилась и ступает без прежней спешки, как ходят у себя дома. Она поставила подойник на лавку, вытерла руки о фартук и посмотрела на свёрток, который он держал перед собой обеими руками.
— Мам, я его не открывал. Четыре года не открывал. Тут всё до рубля.
— Ну и ладно, — сказала она. — Целее были.
Из-за забора выглянула соседка, оглядела его городское пальто и спросила, кто это к ним такой нарядный с утра пораньше. Нина Петровна ответила не сразу, и за это время Вадим успел вспомнить и колонну у ресторана, и галстук, и стол у кухонной двери.
— Да так, — сказала мать. — Нянчила я его когда-то.
Соседка покивала и скрылась. Мать подняла подойник, пошла к крыльцу и, уже взявшись за дверную ручку, обернулась.
— С первого дня. Заходи, чего встал, картошка стынет.
