— В чём пришла, в том и уйдёшь, — сказал Виктор жене на своём юбилее, при сорока гостях, и постучал вилкой по бокалу, чтобы дослушали все.
Татьяна двое суток готовила этот стол. Она вышла из кухни с горячим и увидела, что на её стуле, по правую руку от мужа, сидит Кристина из бухгалтерии, двадцати девяти лет, и подкладывает ему заливное. Виктор говорил весело и гладко, как говорят заранее выученное: дом записан на него, пекарня на него, жена за тридцать лет не заработала ни рубля и только «у печки грелась», так что делить им нечего, а кто сомневается, пусть посмотрит на неё и на Кристину и сам решит, с кем мужчине в пятьдесят пять начинать жизнь. Гости разглядывали свои тарелки. Кристина поправила бретельку и попросила Татьяну, раз уж та всё равно стоит, принести ещё хлеба.
Татьяна поставила блюдо, поднялась наверх и вернулась в ситцевом платье в мелкий горох, которое тридцать лет пролежало на дне шкафа и теперь не сходилось на спине. Серьги, кольцо, часы и телефон она выложила на скатерть возле его рюмки, туфли оставила у порога.
— Пересчитай, Витя. Твоего на мне ничего нет.
Потом она открыла холодильник и достала литровую банку, повязанную марлей.
— А это моё. С этим я к тебе пришла.
В банке пузырилось что-то серое. Кристина прыснула в салфетку, а Виктор захохотал первым и крикнул жене в спину, чтобы уносила свою кислятину, ему не жалко. Она вышла босиком в сентябрьскую темноту, и никто из сорока человек не поднялся из-за стола.
Смеялся он зря. Через год и три месяца, без Кристины, без машины и без вывески со своей фамилией, он сорок минут простоял на морозе в очереди, которая заворачивала за угол, к окошку, где хозяйничала женщина в белой косынке. И пришёл он туда не за хлебом.
* * *
В банке была закваска, ржаная, бабкина, которой к тому дню, когда Татьяна привезла её из Касимова в дом мужа, было больше лет, чем ей самой. На этой закваске она сначала пекла для своих, потом для соседей, потом Виктор снял цех и повесил вывеску «Хлеб Громова», и за этим хлебом тридцать лет ездили с другого конца города. Он считал, что ездят за фамилией. Закваску в цеху Татьяна обновляла сама, каждую пятницу, из той самой банки, тесто у неё бродило шестнадцать часов, и ни одного пекаря она к этому не подпускала не из жадности, а потому, что никто больше не хотел вставать в три ночи.
Первый месяц пекарня ещё держалась на старой закваске. Потом та начала кислить и темнеть, и Кристина, которая умела считать, объяснила Виктору, что шестнадцать часов брожения выброшены на ветер, когда есть дрожжи и улучшитель и можно управиться за три. Хлеб сделался пышным, белым и к вечеру крошился, как вата. Виктор выписал из области технолога, тот за две недели вывел новую закваску, и хлеб получился правильный, по учебнику, только покупатели отламывали корку, жевали и говорили, что не тот. К Новому году завсегдатаи перестали здороваться с продавщицей, к весне два магазина вернули лотки, а в октябре Кристина уволилась и уехала на машине, которую он сам оформил на неё к Восьмому марта.
Татьяна в ту сентябрьскую ночь дошла босиком до Зои, своей бывшей укладчицы. Зоя открыла дверь, посмотрела на платье, на босые ноги, на банку и ни о чём не спросила, только поставила чайник и стащила с антресоли мешок муки. Первые месяцы Татьяна пекла у неё на кухне, по двенадцать буханок за ночь, а Зоя утром разносила их по подъезду. Потом они сняли окошко в бывшем ремонте обуви на Садовой. Вывески там не было никакой, была очередь: к лету занимали с шести утра, а к девяти хлеб кончался.
В эту очередь Виктор и встал в декабре, в осеннем пальто, и сорок минут слушал, как люди впереди говорят, что хлеб тут «как раньше у Громова, пока не испортился». Татьяна узнала его ещё в середине очереди, по тому, как он сутулился, и продолжала отпускать хлеб, не торопясь и не мешкая. У окошка он снял шапку. Он похудел, и воротник пальто стоял вокруг шеи, как чужой.
— Тань. Дай закваски. Хоть ложку. Банк до февраля ждёт, мне бы только хлеб вернуть.
За ним стояли люди, и она не стала ни молчать, ни расспрашивать. Достала из-под прилавка чистую банку, переложила в неё половину своей, завязала марлей и поставила перед ним.
— Кормить каждый день, Витя. В одно время, мукой и водой, и держать в тепле. Я тридцать лет так. Пропустишь два дня, и она закиснет.
— Я запишу, — сказал он и взял банку обеими руками, как берут чужого младенца.
— Следующий, — сказала Татьяна.
В январе она ещё раз видела его: он стоял на другой стороне Садовой, смотрел на очередь и к окошку не подошёл.
В марте на двери «Хлеба Громова» появился листок «Аренда» с номером телефона. А в начале апреля, открывая окошко в пять утра, она нашла на подоконнике банку, пустую, чисто вымытую, без записки. Татьяна повертела её в руках, поставила на полку к остальным и пошла месить.
