Одиннадцать лет он не открывал дверь бывшей жене. Попугай говорил за него, и однажды заговорил голосом, которого я не ожидала
Квартира Аркадия Семёновича Беляева находилась на четвёртом этаже нашего подъезда, прямо напротив моей. Мы здоровались по утрам, обменивались сухими кивками у почтовых ящиков и никогда не говорили ни о чём, кроме погоды и протечек. Ему было семьдесят четыре, в прошлом он водил буксиры по Волге, и выглядел так, будто в любой момент может скомандовать: «Отдать швартовы!»
В январе он поскользнулся на крыльце и сломал ногу. Из больницы позвонил мне сам, что было удивительно, потому что раньше он вообще не звонил соседям.
— Софья, — сказал он глухо, — птица у меня одна. Фёдор. Попугай. Кормить надо три раза в день, и проверять, чтобы не летал по кухне, он ворует хлеб. Три недели. Можешь?
— Могу, — ответила я, хотя понятия не имела, как ухаживать за попугаями. Работаю переводчиком технических инструкций и обычно общаюсь с людьми только через почту. Но после развода с Денисом мне было всё равно, чем заняться, лишь бы не оставаться в своей квартире с тишиной, которая казалась слишком громкой.
— Ключи у соседки, у Антонины Фёдоровны, — продолжал он. — И ещё. Он будет звать одну женщину. Не отвечай ему. Понятно?
— Почему?
Аркадий помолчал так долго, что я подумала, связь прервалась.
— Потому что ему всё равно, отвечаешь ты или нет, — сказал он наконец. — Он зовёт не тебя.
-—
Квартира встретила меня запахом старой бумаги, семечек и чего-то сладковатого, похожего на ваниль. В прихожей стояли две пары ботинок: мужские, армейского вида, и женские, на низком каблуке, покрытые белёсыми разводами соли. Женские были пыльными, будто их не трогали годами. На вешалке висело два пальто, одно из них совсем старое, в клетку, с выцветшей подкладкой.
Фёдор сидел на шкафу в гостиной, нахохлившись, серый, с красным хвостом. Посмотрел на меня одним глазом, склонил голову набок и вдруг заговорил. Голосом пожилой женщины, низким, хрипловатым, с насмешливыми интонациями:
— Аркаш, борщ остыл! Ну сколько можно сидеть над этим кроссвордом!
Я застыла с пакетом корма в руках.
Попугай откашлялся, совсем по-человечески, и продолжил:
— Аркаш, ты дурак. Просто дурак. Но хороший дурак.
Потом засмеялся. Смех был женский, звонкий, с каким-то внезапным срывом на конце, будто его обладательница смеялась над собой. Фёдор, довольный произведённым эффектом, распушил перья и запел обрывок старой песни, которую я не смогла узнать, но мелодия осталась в голове надолго.
Когда я вечером рассказала об этом Денису по телефону, он хмыкнул:
— Ну, попугаи же повторяют всё подряд. Может, у него раньше была хозяйка с таким голосом.
— У него была хозяйка, — сказала я. — Аркадий ни разу не упомянул жену. Только «она».
— Соня, — устало ответил Денис. — Ты опять придумываешь истории из ничего. Это твоя проблема. Ты всегда пытаешься разгадать то, что людям просто не хочется рассказывать.
Я промолчала. Он был, как всегда, наполовину прав, и от этого было обиднее.
-—
На второй день я заметила вещи, которых не замечала у соседа раньше. На кухонной полке стояли две кружки: одна с выцветшими ромашками, помытая и аккуратно перевёрнутая, вторая с надписью «Лучшему капитану», покрытая тонким слоем пыли. В ванной висели два полотенца, и одно было совсем новым, нераспечатанным по краю. В шкафу в спальне лежали аккуратно сложенные женские свитера, пахнущие лавандой.
Фёдор следил за мной с верхней полки и иногда подавал реплики. «Лиза, где мои очки?» — спрашивал он, когда я искала пульт. «Не хлопай дверью, Аркаша!» — кричал, когда ветер стучал в окно. Иногда он говорил вещи, которые звучали как обрывки разговоров, и я ловила себя на том, что жду продолжения, будто подслушиваю чужой телефонный звонок.
Баба Тоня, которая жила двумя этажами ниже и выносила мусор в одно и то же время, как часы, остановила меня на лестнице.
— Ты у Аркаши-то птицу смотришь? — спросила она, поправляя платок. — Слышала, как он у тебя там разговаривает?
— Слышала.
— Ну да. Голос у него, у птицы, Лизин. — Она вздохнула так тяжело, будто несла на плечах мешок картошки. — Лиза его, жена Аркашина. Одиннадцать лет как ушла. Он её выгнал. Сказал: «Уходи, раз тебе со мной плохо». Она и ушла. Без вещей почти, только сумку взяла. Птицу хотела забрать, а он не отдал. Сказал, что её птица, но она её покупала, а он оставил себе. Глупость, в общем, какая-то.
— Баба Тоня, а почему он её выгнал?
Старушка пожала плечами.
— Молчали они. Лет двадцать молчали, почти. Он с буксира вернётся, сядет у окна и смотрит на Волгу. Она на кухне что-то печёт, а он ни слова. Я думала, так и живут люди. Оказалось, не так. — Она помедлила. — По средам она приходила. Каждую среду, в девять вечера, звонила в домофон. Он не открывал. Она стояла на площадке, слушала, как Фёдор там что-то говорит, и уходила. Лет пять так было. Потом перестала. Может, к кому-то пришла, не знаю.
Я смотрела на пустые ступеньки и думала о женщине, которая годами стояла за дверью, потому что по другую сторону её ждала не любовь, а просто попугай, говоривший её голосом.
-—
В больнице на Бекетова пахло хлоркой и вареной капустой. Аркадий лежал в палате на три койки, с гипсом до колена, и сердито смотрел в окно. Когда я положила на тумбочку его почту и свежие газеты, он даже не повернул головы.
— Ну, что Фёдор? Не сдох?
— Нет. Говорит.
— Говорит, — повторил он и помолчал. — Что говорит?
Я колебалась. Потом всё-таки сказала:
— Говорит голосом женщины. Называет вас дураком.
Аркадий усмехнулся, и усмешка вышла кривой, почти детской.
— Это она его научила. Всё, что он говорит, — это её. Она с ним разговаривала, когда я был на работе или в кабинете. Я не слушал. Думал, это просто птица.
— А она зачем?
— Потому что со мной разговаривать было нельзя. — Он сказал это без злости, спокойно, как констатируют погоду. — Я молчал. Не потому что злился. Просто не умел. Отец мой был такой же, капитан, с рейсов приходил, спал, ел, снова уходил. Я думал, так и надо. Лиза говорила: «Аркаш, мне страшно одной». А я отвечал: «Ну и что?» Она говорила: «Аркаш, я устала молчать». А я уходил на балкон курить. Её это, конечно, не устраивало. Она стала говорить с птицей. Громко, на кухне, чтобы я слышал. А я делал вид, что не слышу. Сидел в комнате и слушал, как она разговаривает с Фёдором про свою жизнь, которую со мной не хотела обсуждать.
Аркадий отвернулся к окну. Голос у него стал глуше.
— Однажды она сказала птице: «Скажи ему, что я ухожу, если он не начнёт говорить». Фёдор сказал это мне, когда я вернулся с рейса. Представляешь? Птица мне сказала, что жена уходит. А я ответил: «Ну и пусть уходит». И она ушла. В тот же вечер. Я думал, вернётся к утру. Не вернулась.
Я молчала. Что тут можно было сказать?
— Вы её искали?
— Нет, — честно ответил он. — Я ждал, что она сама придёт. Приходила. По средам. Я не открывал. Говорил себе, что если открою, то придётся что-то сказать, а я не знал, что. Что сожалею? Что был дураком? Так она это и сама знала. Она приходила, а я слушал, как она там стоит на площадке, и мне было легче, потому что я не должен был ничего отвечать.
— Почему вы не отдали ей птицу?
Аркадий посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.
— Потому что тогда бы она совсем ушла. А так у меня в доме оставался её голос. Понимаешь?
Я понимала. Именно это и было самое страшное: человек держался за звук, как за последнюю нить, и не замечал, что сам давно обрезал её с другой стороны.
-—
В среду я не пошла домой сразу после работы. Сидела у себя в квартире, пила чай и смотрела в окно на наш двор. В восемь пятьдесят пять я накинула пальто и вышла на лестницу. Сердце колотилось так, будто я собиралась прыгнуть с крыши.
Женщина стояла у домофона. Пятьдесят с лишним лет, в старом пуховике, с сумкой, из которой торчал пакет семечек. Она подняла голову, увидела меня и на секунду замерла.
— Вы Лиза? — спросила я.
— Да. — Голос был тот самый, хрипловатый, с насмешкой. — А вы кто? Соседка Аркаши?
— Соседка. Я смотрю за Фёдором. Аркадий в больнице.
Лиза опустила глаза на сумку и медленно достала пакет с семечками.
— Я знаю, что он в больнице. Тоня сказала. — Она помолчала. — Я сюда приходила не за ним.
— А за кем?
— За Федькой. — Она криво улыбнулась. — Знаете, я его выбрала в зоомагазине, когда мы ещё жили нормально. Он тогда был птенцом, с глупым хохолком. Я его назвала в честь отца, нарочно, чтобы Аркаша злился. Потом мы поссорились, я ушла, но птицу не забрала. Он сказал: «Пусть останется, мне с ним легче». Я думала, он так говорит, потому что любит птицу. А он, оказывается, просто не хотел, чтобы в доме было тихо.
— Вы стояли у двери каждую среду.
Лиза кивнула.
— Стояла. Говорила ему через дверь, что я прощаю. Что я не жалею. Что мне одной хорошо. Врала, конечно. Потом перестала. Надоело врать за закрытой дверью.
Мы помолчали. Где-то наверху хлопнула форточка, и с улицы донёсся визг тормозов.
— Он вам что-нибудь говорил обо мне? — тихо спросила Лиза.
Я подумала, что можно соврать. Сказать, что он передавал привет, что скучает. Но врать ей было бы нечестно, а она, судя по всему, устала от вранья.
— Нет, — ответила я. — Только птица. Он сказал, что это вы её научили говорить за него.
Лиза рассмеялась, и смех сорвался на всхлип.
— Значит, всё-таки научился, — сказала она. — Хоть что-то.
-—
Я вернулась в квартиру Аркадия, чтобы покормить Фёдора. Попугай встретил меня криком: «Аркаш, дурак!» — и, когда я засмеялась, добавил уже не голосом Лизы, а своим, сиплым, каркающим: «Соня, не молчи!»
Я застыла. Потом поняла, что сама всё это время разговаривала с ним. Вслух. Каждый вечер, пока наливала корм и меняла воду. Рассказывала про Дениса, про переводы инструкций к стиральным машинам, про то, как за неделю не сказала ни одного слова живому человеку, кроме продавщицы в «Пятёрочке». Птица слушала и запоминала. Теперь она возвращала мне мои слова, будто бы хотела, чтобы я услышала их со стороны.
Наверное, именно так и работает память: мы учим друг друга говорить, а потом не узнаём собственный голос в чужом горле.
В пятницу я пришла в больницу с ключами и папкой почты. Аркадий сидел на койке, уже без улыбки, но и не такой угрюмый, как раньше. Когда я положила ключи на тумбочку, он спросил, не поднимая глаз:
— Была?
— Была.
— И что?
— Она не ко мне приходила и не к вам. Она приходила к птице. Но, похоже, и к вам тоже, просто не знала, как сказать.
Он молчал долго. Потом вдруг сказал:
— Я думал, что если открою дверь, всё станет как было. А оно и так уже не такое. Ничего не вернуть.
— Не обязательно возвращать, — ответила я. — Можно просто открыть и сказать, что борщ остыл. Она, наверное, тоже не знает, с чего начать.
Аркадий поднял на меня глаза. В них было что-то непривычно растерянное, почти беззащитное.
— Не умею я, Софья.
— Тогда пусть птица подскажет, — сказала я. — Вы же её научили говорить, наверное, что-то она тоже запомнила.
Он хмыкнул, и это было первое за всё время настоящее проявление чувства, которое я от него видела.
-—
Аркадий выписался через две недели. Я отдала ему ключи и попугая в клетке, которую он тут же поставил на подоконник. Фёдор посмотрел на хозяина одним глазом, склонил голову и произнёс голосом Лизы, мягко, почти нежно: «Аркаш, ты дурак. Но хороший дурак».
Аркадий стоял посреди кухни, опираясь на костыль, и молчал так долго, что я подумала, он сейчас уйдёт в комнату и захлопнет дверь. Но он только тихо сказал:
— Ладно, Федя. Ладно.
В ту среду я не слышала домофона. Зато поздно вечером, проходя мимо его квартиры, разобрала за дверью голоса: хриплый мужской, неуверенный, и женский, смеющийся, с насмешкой. Вторым голосом был человек, которого, как я думала, я больше никогда не услышу. Она говорила: «Аркаш, ну сколько можно сидеть над кроссвордом!» Он отвечал что-то неразборчивое, а потом вдруг засмеялся тихо и почти по-мальчишески.
Я остановилась на площадке и вдруг поняла, что дверь у него приоткрыта. Всего на несколько сантиметров, но она была открыта.
Я вернулась в свою квартиру, села на кухне, включила чайник и сказала вслух, в пустоту, без всякого попугая:
— Денис, я тебя простила. И себя тоже, наверное. Но теперь мне нужно учиться говорить самой.
Голос у меня получился хриплым и неуверенным. Но я его слышала.