Евгения повернула ключ двумя пальцами и придержала дверь плечом, потому что петли в их подъезде скрипели на весь этаж, а Тема после школы иногда засыпал прямо в куртке на диване. В сумке у нее лежала распечатка из банка, сложенная вчетверо, с тремя строчками, которые она утром обвела желтым маркером. Юрист перенес встречу на завтра, и Евгения ушла с работы на два часа раньше, никому ничего не объяснив.

Стеклянная дверь между прихожей и коридором была прикрыта. За матовым стеклом стояли две женщины, и одна из них размахивала рукой так, что тень прыгала по всей стене.

– Ты же обещала, что не расскажешь ей! – рявкнула свекровь, и на крючке у зеркала звякнула металлическая ложечка для обуви.

Евгения так и застыла, держась за верхнюю пуговицу пальто. Голос Валентины Сергеевны она узнала бы в любом шуме: этот голос девятый год объяснял ей, как правильно солить огурцы и почему Сереже нельзя жареное на ночь. Вторая тень, пониже и сутулее, была ее матерью. Александра Петровна должна была забрать Тему из школы, накормить его макаронами и уехать к себе до пробок, к пяти часам.

– Ты вообще понимаешь, что натворила? – спросила свекровь уже тише, но злее.

– Я ей ничего не говорила, Валя, – ответила мать тем самым голосом, каким когда-то упрашивала классную не ставить Жене тройку по алгебре, виноватым и упрямым одновременно. – Ты сама просила молчать, и я молчала. Я даже Теме слова не сказала, он у себя в наушниках сидит.

– Тогда почему она сегодня собирается подавать заявление? – Валентина Сергеевна ткнула пальцем куда-то в сторону кухни. – Мне Сережа в обед звонит, голос как из ведра, говорит, Женя к юристу записалась! К юристу, Саша! Откуда она узнала? Сама догадалась, по-твоему?

Евгения вцепилась в ручку стеклянной двери, но открывать не стала. Про юриста она не говорила ни мужу, ни матери, ни подругам на работе. Утром она записывалась с домашнего ноутбука, пока Сергей брился, и вкладку с сайтом консультации, кажется, так и не закрыла. Про заявление она вообще еще не думала. Ей нужно было только понять, почему три месяца подряд с ее зарплатной карты уходило по четырнадцать тысяч триста рублей на погашение кредита, который она никогда не брала, и почему автоплатеж настроили с телефона мужа.

– Я не знаю, откуда, – сказала мать. – Валя, ну правда не знаю. Может, она в банке что-то увидела.

– В банке! – свекровь хлопнула ладонью по бедру. – А если она завтра в банке еще что-нибудь увидит, тоже руками разведешь?

Евгения сняла сумку с плеча и толкнула стеклянную дверь. Дверь шла туго и проехала по линолеуму с длинным шорохом, так что обе женщины обернулись одновременно.

– Можете больше не шептаться, – сказала Евгения. – Тут и так весь подъезд слышит.

Александра Петровна сразу опустила глаза и прижала к груди свою старую коричневую сумку с потертыми ручками, будто ее сейчас начнут отбирать. Валентина Сергеевна, наоборот, расправила плечи, поправила воротник пальто, которое так и не сняла, и первой пошла в наступление.

– Давно ты там стоишь? – спросила она. – Это у вас теперь так принято, взрослых людей под дверью слушать?

– Это моя прихожая, Валентина Сергеевна. Где хочу, там и стою.

– Женечка, – начала мать, – ты не так все поняла…

– Я пока вообще ничего не поняла! – Евгения бросила сумку на обувную полку, и распечатка выскользнула из бокового кармана прямо на кроссовки Темы. – Я услышала достаточно, чтобы спросить. Какое заявление? О чем она мне не должна была рассказывать? Мама, посмотри на меня!

Мать подняла глаза и тут же снова уставилась на ручки сумки. Свекровь открыла было рот, но в этот момент в конце коридора щелкнула дверь спальни. Сергей вышел в домашней футболке, с зарядкой от ноутбука в руке. Он сегодня работал из дома и утром говорил, что у него до шести созвоны. Сначала он посмотрел на мать, потом на тещу, потом на распечатку на полу, и лицо у него стало серым, как у человека, который не спал двое суток.

– Мама, – сказал он, – ты все-таки рассказала?

Евгения медленно повернулась к мужу всем корпусом. Она ждала чего угодно: что он спросит, почему она так рано, что попросит не кричать, что начнет оправдываться. Вот этого вопроса она от него не ждала.

– Что рассказала, Сережа?

Валентина Сергеевна резко развернулась к сыну, и полы ее пальто задели вешалку.

– Ты прекрасно знаешь, о чем речь! Не делай из меня дуру, я тебя просила одно, одно-единственное…

– Мам, подожди.

– Хватит мне твоих подожди!

Сергей начал наматывать провод зарядки на кулак, виток за витком, пока пальцы не покраснели. Александра Петровна шагнула между ними, выставив вперед ладонь, как в очереди, когда кто-то лезет без талона.

– Так, все, – сказала она. – Давайте сядем. Ребенок дома, у него уроки. Не надо устраивать тут разбирательства в коридоре, пойдемте на кухню, по-человечески.

– Я не сяду, – сказала Евгения.

– Женя…

– Я не сяду, мама! – Она наклонилась, подняла распечатку с кроссовок и развернула ее так резко, что бумага надорвалась на сгибе. – Вот тут три строчки. Август, сентябрь, октябрь. Четырнадцать тысяч триста с моей карты, погашение по договору номер такой-то. Я спрашиваю один раз. Что вы трое обсуждаете у меня за спиной?

Сергей молчал, а из комнаты Темы глухо доносилась музыка из наушников, какая-то игра с одним и тем же писком. Евгения считала эти писки и на седьмом перестала, потому что муж наконец разжал кулак и провод соскользнул на пол.

– Кредит на мне, – сказал он. – Я его оформлял. Но деньги брал не себе.

– А кому?

Он посмотрел на мать. Валентина Сергеевна отвернулась к зеркалу и стала перекалывать брошь на шарфе, хотя брошь держалась ровно.

– Маме, – сказал Сергей. – У нее весной была сделка с одними людьми, по гаражу, она вложилась, а они пропали. Там долг остался, проценты пошли, ей звонить начали. Я решил помочь. Не хотел тебя грузить деталями, у тебя тогда отчет был, ты и так по ночам сидела.

– Деталями, – повторила Евгения. – Ты брал деньги с нашего общего счета без моего согласия?

Он не ответил, только поднял провод с пола и снова начал его наматывать.

– Отвечай мне! – Евгения шагнула к нему и ударила распечаткой по его груди, бумага смялась о футболку. – Четырнадцать триста каждый месяц, Сережа! Я Теме зимние ботинки на распродаже третью неделю ищу, я себе зуб не долечила, потому что дорого! А ты молча!

– Жень, не ори, пожалуйста, Тема услышит.

– Пусть слышит! Пусть знает, какой у него папа заботливый, сразу на две семьи!

Валентина Сергеевна обернулась от зеркала с таким лицом, будто ее ударили, а Сергей поймал руку жены за запястье, подержал секунду и отпустил. Евгения сунула распечатку обратно в сумку, промахнулась, засунула со второго раза.

– Завтра я беру выписки за год, – сказала она, глядя в пол. – За весь год, по каждому счету. И ты мне по каждой строчке…

– Женя, дело не в кредите, – сказала мать.

Все замолчали, даже Валентина Сергеевна оставила в покое свою брошь. Александра Петровна прошла мимо них на кухню, не разуваясь, оставляя на линолеуме мокрые следы от ботинок, и положила на стол рядом с недоеденной тарелкой Теминых макарон толстый пластиковый конверт на кнопке. Конверт был набит так, что кнопка едва держалась.

– Саша, – глухо сказала Валентина Сергеевна. – Саша, не надо.

Она дернулась к столу, но Александра Петровна положила на конверт ладонь и не убрала.

– Месяц назад она пришла ко мне домой, – сказала мать, не глядя на свекровь. – Вечером, без звонка. Попросила подержать у себя документы, сказала, что у Сережи в квартире их хранить нельзя, Женя может найти. Я спросила, какие документы. Она сказала, на квартиру. Что Сережа ее продает и что тебе об этом знать не надо, пока все не закончится.

Евгения посмотрела на мужа, который стоял в дверях кухни, держался за косяк и не сводил глаз с конверта.

– Какую квартиру? – спросила она.

Сергей закрыл глаза и несколько секунд так и стоял.

– На Заводской, – сказал он. – Однушку. Она у меня еще до тебя была, от бабушки. Я ее сдаю пять лет. Помнишь, каждый месяц на общий счет приходило от меня по двенадцать? Ты думала, это за подработку, я не спорил.

– Ты не спорил, – сказала Евгения.

– Я хотел ее продать и закрыть мамины долги разом, чтобы больше никаких кредитов. Чтобы все кончилось, и ты бы даже не узнала.

Евгения вдруг рассмеялась, коротко и громко, так что сама испугалась этого звука. Она опустилась на табуретку Темы, низкую, с наклейкой динозавра на сиденье, и колени у нее оказались почти у подбородка. Пять лет она каждый месяц видела эти двенадцать тысяч и однажды даже купила мужу на день рождения дорогой кожаный портфель, потому что он так много работает по вечерам.

– Подождите, – сказала она и потерла лоб. – Подождите. Я не понимаю. Квартира его, деньги ее, долг ее, все ради семьи, все ради мамы. Хорошо. Тогда почему, Валентина Сергеевна, вы требовали от моей матери молчать? Если вы все делали ради нас, чего вы так боялись?

Свекровь стояла посреди кухни, все в том же пальто, и теребила перчатку, вытягивая из нее нитку.

– Потому что это я ее попросила, – сказала она наконец. – Я! Довольна? Я пришла к Саше и сказала: молчи. И Сереже сказала: молчи. Это я!

– Мама, хватит, – сказал Сергей.

– Нет уж, не хватит! – Валентина Сергеевна махнула перчаткой в его сторону, нитка так и осталась висеть. – Раз уж мы тут все такие честные. Он мне раньше каждый вечер звонил, каждый, в девять часов, хоть из командировки. А теперь что? Мам, я перезвоню. Мам, мы с Женей решим. Мы с Женей подумаем. Мы с Женей! Я ему мать или кто? Мне шестьдесят три года, я в гараж этот проклятый вложилась, мне коллекторы звонят, а я должна у невестки разрешения спрашивать, можно ли сыну мне помочь?

– Вас никто не заставлял…

– Ты бы заставила! – Свекровь шагнула к столу. – Я же вижу, как он меняется рядом с тобой. Он на тебя смотрит, прежде чем рот открыть. Он мне при тебе даже ответить не может нормально. Я думала, если ты узнаешь про долг, ты ему просто скажешь: или я, или мама. И он выберет тебя. Он же тебя выберет, я знаю!

Последние слова она почти выкрикнула и тут же прижала перчатку к губам. Александра Петровна так и стояла с ладонью на конверте. Из комнаты Темы снова пискнула игра, раз, потом второй.

Евгения встала с табуретки, отодвинула ногой Темин рюкзак, который валялся у холодильника, и несколько секунд смотрела на свекровь, на ее пальто, на нитку от перчатки, на мужа в дверях с проводом в руке.

– А вы уже сделали этот выбор за него? – спросила она.

Сергей резко поднял голову и уронил провод.

***

– Мама, хватит, – сказал он. – Хватит врать за меня.

Валентина Сергеевна обернулась к нему так быстро, что нитка от перчатки зацепилась за пуговицу и оторвалась.

– Сережа, молчи.

– Не буду я молчать! – Он ударил ладонью по косяку, и с полки над дверью свалилась Темина пластилиновая собака. – Не вкладывалась она ни в какой гараж, Женя. Это я вложился. Мы с Виталиком весной открывали шиномонтаж в боксах за рынком, помнишь, я тебе говорил, что помогаю ему с ремонтом? Я не помогал. Я туда отдал все, что было у меня на карте, а потом взял еще у одного человека под проценты. Виталик сказал, к осени отобьем, у него клиенты, у него договоренности.

– И что?

– Ничего. – Сергей поднял собаку с пола и стал выпрямлять ей отломанную лапу. – В июле бокс опечатали, там документы на землю оказались кривые. Виталик сейчас в Краснодаре, трубку не берет. А человек, у которого я брал, начал звонить. Каждый день, по три раза, потом на работу позвонил. Я не знал, что делать.

Евгения сидела на табуретке и смотрела на пластилиновую собаку в его пальцах. Лапа никак не вставала на место, и он мял ее, пока пластилин не стал серо-коричневым.

– Почему ты мне не сказал?

– Потому что ты бы на меня посмотрела вот так, как сейчас смотришь! – выкрикнул он. – Ты когда в прошлом году узнала, что я двадцать тысяч в ставки проиграл, ты со мной неделю не разговаривала! Неделю, Жень! Я в своей квартире как квартирант жил!

– Двадцать тысяч, Сережа. А тут сколько?

Сергей промолчал и отвернулся к окну, а Валентина Сергеевна подошла к столу, оперлась на него обеими руками и заговорила быстро, торопясь, пока ее не перебили.

– Он ко мне пришел в августе. Белый весь, сидит на кухне, курит в форточку, хотя бросил давно. Я из него клещами вытянула. У меня знакомый есть, Андрей Палыч, он с моим покойным в одном цеху работал, он дает в долг своим. Я у него взяла на себя, чтобы этого, первого, закрыть, потому что тот уже угрожал. А чтобы Андрею Палычу отдавать, Сережа оформил кредит в банке. Вот и все. Вот и весь ваш секрет.

– Вы взяли в долг, чтобы закрыть долг, – сказала Евгения. – А потом кредит, чтобы закрыть ваш долг. И это все с моей карты.

– А что я должна была делать? – Свекровь всплеснула руками. – Сидеть и смотреть, как моего сына по телефону унижают? Я ему сказала: Жене ни слова, она тебя сожрет, она и так тебя за каждую копейку пилит. Я сама сказала, да! Я думала, мы за полгода тихонько все закроем, квартиру на Заводской продадим, и никто ничего не узнает.

Александра Петровна, все это время стоявшая у стола, медленно сняла ладонь с конверта и сунула руки в карманы плаща.

– Вот теперь ты знаешь все, Женя, – сказала она.

Она сказала это так тихо и быстро, глядя мимо дочери на холодильник, что Евгения встала и сама подтянула конверт к себе. Кнопка щелкнула и раскрылась от одного прикосновения. Сверху лежали ксерокопии свидетельства на квартиру, договор с агентством недвижимости, какая-то справка из управляющей компании. Под ними, сложенный пополам, лежал тетрадный листок в клетку, исписанный знакомым крупным почерком свекрови.

Евгения развернула листок. Я, Корнеева Валентина Сергеевна, паспорт такой-то, получила от Алешиной Александры Петровны денежную сумму в размере девятисот тысяч рублей, обязуюсь вернуть до первого марта. Подпись, число, августовское.

Она прочитала это дважды, потом положила листок на стол текстом вверх, рядом с Темиными макаронами.

– Мам, – сказала она. – Откуда у тебя девятьсот тысяч?

Александра Петровна достала из кармана носовой платок и стала складывать его уголком к уголку.

– Это наши с Валей дела, Женечка.

– Ваши дела? – Евгения повысила голос, и он сорвался куда-то наверх, в визг, которого она у себя давно не слышала. – Мама, у тебя пенсия двадцать две тысячи! Ты на лекарства у меня занимаешь! Откуда у тебя девятьсот тысяч, я тебя спрашиваю?!

– Женя, не кричи на мать, – сказал Сергей.

– А ты вообще заткнись!

Тема за стеной, видимо, снял наушники, потому что писк игры смолк. Александра Петровна вздрогнула и посмотрела на дверь детской, потом на дочь.

– Я продала участок, – сказала она.

– Какой участок?

– Наш, в Березовке. Шесть соток. – Мать развернула платок обратно. – В июле еще покупатель нашелся, сосед Колесниковых, он давно просил. Я думала, вот будет у Темы дача, будете приезжать, яблони там, смородина… А тут Валя пришла.

Валентина Сергеевна у раковины дернула плечом, но мать на нее даже не посмотрела.

– Она пришла ко мне и сказала, что Сережа не выдержит, если все рухнет разом, – продолжала Александра Петровна уже быстрее. – Что его с работы попросят, если опять туда позвонят. Что ты с ним разведешься, а Тема без отца останется. Я и отдала. Я думала, я вашей семье помогаю, Женя! Я думала, лучше пусть у меня ничего не будет, чем у тебя все развалится!

Евгения перевела взгляд на свекровь, которая стояла у раковины и вытягивала из перчатки новую нитку, и пальцы у нее двигались все быстрее. Две матери полгода созванивались за ее спиной, передавали друг другу деньги, бумаги и обещания, и каждая из них была уверена, что держит Сергея за руку над пропастью именно она. А Сергей все это время сидел в спальне на созвонах и разрешал им держать.

Евгения сунула руку в сумку, висевшую на спинке стула, и вытащила телефон. Пальцы попали по экрану не с первого раза, она открыла банковское приложение и развернула телефон к мужу.

– Вот, – сказала она. – Завтра в восемь вечера, когда Тема ляжет, мы садимся вот здесь, за этим столом. Ты приносишь все. Кредитные договоры, расписки, телефон этого Андрея Палыча, переписку с Виталиком, договор по квартире. Все, что есть. Мы пишем на листе, кто кому сколько должен и до какого числа. Каждую строчку.

– Жень…

– Я не договорила. – Она положила телефон на стол экраном вверх. – Если у нас семья, я должна знать, что у нас с деньгами. Хочешь помогать матери – помогай. Но мы это решаем вдвоем. Вдвоем, Сережа, за этим столом, а не она с моей мамой по телефону.

Сергей кивнул, глядя на экран телефона, где светилась последняя строчка про четырнадцать тысяч триста. Он кивнул еще раз, будто первый раз не засчитался. Валентина Сергеевна бросила перчатку на подоконник.

– Ну вот, пожалуйста! – сказала она громко. – Вот оно! Все под контроль, все отчеты, каждая копейка! Сережа, ты слышишь? Ты теперь у нее на зарплате будешь, на карманных расходах! Я так и знала, я так и говорила! После сегодняшнего ты мне совсем чужой станешь, она тебя ко мне на пушечный выстрел не подпустит!

Раньше Евгения на такие слова начинала оправдываться, перечислять, сколько раз она возила свекровь в поликлинику и кто ей клеил обои в прошлом мае. Сейчас она повернулась к Валентине Сергеевне и подождала, пока та договорит.

– Вы его потеряете, – сказала она. – Только я тут ни при чем. Вы его потеряете, потому что все время решаете за него. Как ему жить, кому чего говорить, что мне можно знать. Он у вас сорок лет как на поводке, Валентина Сергеевна.

Свекровь открыла сумку, закрыла ее, снова открыла и достала ключи от машины. Сергей шагнул к ней, но она отстранила его локтем.

– Не провожай, – сказала она. – Без тебя дорогу найду.

Входная дверь хлопнула так, что ложечка для обуви все-таки сорвалась с крючка.

К одиннадцати Тема уснул, Сергей ушел в спальню и гремел там ящиками комода, вытаскивая бумаги. Александра Петровна так и не уехала. Она сидела на кухне в плаще, хотя Евгения дважды предлагала его снять, и разглаживала на клеенке все тот же носовой платок.

Евгения вымыла Темину тарелку и поставила ее в сушилку. Потом взяла со стола расписку, сложила ее и сунула обратно в конверт.

– На такси тебе вызвать? – спросила она.

– Сейчас, посижу еще. – Мать подняла голову от платка. – Жень. Ты на меня сильно злишься?

– Я не знаю, мам.

– Я ведь чего боялась больше всего? – Александра Петровна сложила платок пополам. – Что ты про участок узнаешь и скажешь: опять мать лезет. Как тогда, со свадьбой, когда я тебе ресторан выбирала. Ты мне тогда сказала, мама, это моя жизнь, и полгода не звонила. Я и подумала: лучше пусть она вообще не знает, откуда деньги.

Евгения села напротив. На столе между ними лежала связка материных ключей, и на кольце болтался длинный железный ключ с синей ниткой, от калитки в Березовке. Она взяла связку и повертела ключ в пальцах.

– Ты его зачем носишь? Там же теперь чужие люди.

– Не знаю. Сниму потом.

Евгения положила ключи обратно и накрыла ладонью мамину руку, сухую, холодную, с платком внутри.

– Мне больнее всего было там, в прихожей стоять, – сказала она. – Стою в пальто, как дура, и слушаю, как вы про меня говорите. Она узнает, она не узнает, ей нельзя, она не выдержит. Как будто я Тема и мне восемь лет. Как будто меня вообще в этой квартире нет.

– Я хотела тебя защитить.

– Знаю, мам. – Евгения сжала ее пальцы. – Только больше так не делай. Никогда.

Мать кивнула, потом еще раз, потом наклонилась вперед и уткнулась лбом в их сцепленные руки. Плечи у нее затряслись, она плакала тихо, почти без звука, чтобы не разбудить внука, и Евгения сидела, не двигаясь, пока у нее не затекла спина.

Утром Сергей вышел на кухню раньше всех, уже в рубашке, и положил перед Евгенией синюю картонную папку на завязках. Папка была толстой, завязки на ней едва сходились.

Она развязала ее, не допив кофе. Сверху лежал кредитный договор на семьсот тысяч, под ним выписки за полгода, где он маркером обвел все списания, тем же желтым маркером, который она вчера оставила на тумбочке. Дальше шла ксерокопия расписки ее матери, распечатанная переписка с Андреем Палычем и договор с Виталием Гореловым на совместную деятельность, на последней странице которого стояли две подписи и печать какого-то ООО, которого, судя по всему, уже не существовало.

Евгения листала все это долго, переворачивая страницы по одной. Сергей стоял у плиты и держал в руках пустую турку.

– Почему ты сразу не сказал? – спросила она, не поднимая головы. – Ну вот в мае, когда только отдал Виталику. Пришел бы и сказал.

– Боялся тебя разочаровать.

Она закрыла папку и завязала завязки, затянув узел покрепче.

– Ты меня разочаровал, когда брал деньги с моей карты, – сказала она. – Когда врал про подработку. Когда маму мою к этому подпустил. А если бы ты в мае пришел и сказал, я бы поорала, и все.

Сергей поставил турку на плиту и ничего не ответил.

Через неделю они продали его машину, серую «Ладу», которая с весны стояла под окнами, потому что на работу он ездил на метро. Покупатель, молодой парень с женой, долго хлопал по крыльям и заглядывал под днище, сбил цену на тридцать тысяч из-за царапины на бампере, и Сергей согласился сразу. Евгения стояла рядом и держала в руке паспорт машины, пока они пересчитывали пачку денег на капоте. Тем же вечером они закрыли самый дорогой кредит, тот самый, с четырнадцатью тысячами тремястами в месяц.

На холодильник Евгения приклеила магнитом листок в клетку, где ее почерком было расписано, кто кому и сколько должен, до какого числа. Строчки она вычеркивала красной ручкой. Сергей сначала обходил этот листок взглядом, потом однажды сам вычеркнул платеж Андрею Палычу и долго стоял, держа ручку колпачком вниз.

Валентина Сергеевна первую неделю звонила сыну по пять, по шесть раз в день. Телефон жужжал на столе во время ужина, и Сергей выходил с ним в коридор.

– Мам, я ем. Мам, все нормально. Нет, она не запрещает. Мам, я перезвоню.

На вторую неделю звонков стало три в день. На третью она позвонила один раз, в девять вечера, и спросила только, купили ли Теме ботинки.

Через месяц, в субботу, в дверь позвонили так, как звонила только свекровь: два длинных и один короткий. Евгения открыла в фартуке, с руками в муке, потому что Тема выпросил блины. Валентина Сергеевна стояла на площадке в том же пальто с меховым воротником и держала под мышкой прозрачную папку.

– Я ненадолго, – сказала она и вошла, не дожидаясь приглашения.

На кухне она положила папку на стол прямо рядом с миской теста, расстегнула кнопку и разложила бумаги веером.

– Я продала свою машину, – сказала она. – Хватит уже всем за меня платить.

Евгения вытерла руки о фартук и взяла верхний лист. Это был договор купли-продажи на ее старую «Шкоду», а под ним банковская квитанция о переводе. Получатель Алешина Александра Петровна, сумма триста пятьдесят тысяч, назначение платежа – возврат по расписке. Ниже лежала еще одна бумажка, от руки: остаток пятьсот пятьдесят, до первого марта, и подпись.

Евгения положила квитанцию обратно и ничего не сказала. Валентина Сергеевна стояла, держась за спинку стула, и смотрела на нее, ожидая хоть чего-нибудь.

Сергей вышел из комнаты, на ходу натягивая свитер, и остановился в дверях кухни. Мать повернулась к нему и стала застегивать пальто, хотя оно и так было застегнуто.

– Теперь сам решай, сынок, – сказала она. – Сам, понял? Я больше никого за тебя просить не буду. Ни Сашу, ни Андрея Палыча, никого. Хватит.

Сергей молча кивнул матери, а из детской выглянул Тема, увидел бабушку, обрадовался и тут же спрятался обратно, услышав, какая на кухне тишина.

Евгения отодвинула от стола табуретку, ту самую, низкую, с динозавром, и пододвинула ее к свекрови ногой.

– Садитесь, Валентина Сергеевна, – сказала она. – Только пальто сначала снимите и в прихожей повесьте. Сами.

Свекровь постояла еще секунду, потом расстегнула верхнюю пуговицу и пошла в прихожую. Евгения взяла половник и налила на сковородку первый блин.