Ира стянула туфли еще на выезде с парковки ресторана и поставила босые ноги на резиновый коврик такси, потому что после пяти часов на каблуках ей было все равно, что подумает водитель. Телефон показывал двенадцать процентов заряда и двести с лишним новых снимков. Она листала их большим пальцем, удаляла смазанные и хихикала над главным бухгалтером, которого под конец вечера все-таки вытащили к микрофону петь Леонтьева.
Брат нашелся где-то на середине папки. Сергей танцевал с высокой брюнеткой в красном платье из клиентского отдела, она запрокинула голову от смеха, а он хохотал вместе с ней и держал ладонь у нее на талии так уверенно, что Ира даже присвистнула. Таким довольным она видела брата разве что на его собственной свадьбе пятнадцать лет назад, когда он полез танцевать лезгинку с тамадой и порвал брюки по шву.
– Ну Серега, ну дает, – пробормотала она, и водитель покосился на нее в зеркало.
Семейный чат назывался «Мамины пироги», название придумала мать, когда два года назад внучка соседки научила ее создавать группы. С тех пор там обсуждали дни рождения, рассаду, скидки на стиральный порошок и кто в субботу везет маму на дачу. Ира отправила туда фотографию и подписала: «Мама, полюбуйся на сына, звезда танцпола». Через минуту мать поставила под снимком сердечко, потому что раньше часа ночи она не ложилась и держала телефон под подушкой.
Следом пришло сообщение от Сергея: «Удали это фото немедленно, пока она не увидела».
Ира сначала решила, что речь о матери, но мать уже увидела и даже лайкнула. Потом ей пришло в голову, что брат стесняется живота, который на снимке действительно выпирал над ремнем, и она начала набирать что-то про то, как ему идет этот пиджак. Отправить она не успела, потому что выскочило второе сообщение: «Я серьезно, убери сейчас же».
Почти сразу у нее зазвонил телефон, и на экране высветилось имя брата. В трубке грохотала музыка, потом хлопнула какая-то дверь, стало тихо, и Ира услышала, что Сергей дышит часто и шумно, как после лестницы.
– Ира, удали, я тебя прошу, – сказал он сиплым шепотом. – И никому не пересылай, вообще никому, слышишь меня?
– Да что случилось-то? Ты там нормально вышел, я же смотрела...
– Удали, говорю!
Он отключился, не дослушав, и Ира пожала плечами и нажала «удалить у всех», после чего экран мигнул красной батарейкой и погас на четырех процентах.
Катя в это время стояла у плиты и лепила котлеты. С весны Сергей носил на работу обед в контейнерах, говорил, что в их столовой кормят картоном, и Катя жарила котлеты по средам, сразу на несколько дней вперед. Утром он предупредил, что горит квартальный отчет и раньше полуночи его можно не ждать, и Катя как раз собиралась спросить, купить ли ему завтра кефир или он сам заедет в магазин.
Телефон зажужжал на подоконнике, и Катя открыла чат мизинцем, чтобы не пачкать экран фаршем. Она успела разглядеть все сразу: красное платье, запрокинутую голову, руку мужа на чужой талии, подпись Иры и мамино сердечко. Под снимком висело короткое сообщение Сергея. Через несколько секунд на месте фотографии появилась серая строчка «Сообщение удалено», а затем такая же строчка встала на место его слов.
Осталось только уведомление в шторке телефона. Катя прочитала его медленно, по словам, как читают в поликлинике направление с непонятным диагнозом, и на словах про то, что она не должна увидеть, остановилась. В чате было четыре человека, мать уже увидела, Ира сама прислала, так что женщиной, от которой все прятали, могла быть только она.
Сковорода зашипела громче, и одна котлета с краю почернела. Катя сбросила ее вилкой прямо на доску и сохранила скриншот уведомления, так быстро, что сама удивилась, потому что за пятнадцать лет брака ни разу ничего у мужа не фотографировала и не проверяла.
Сергей никогда не просил ничего удалять. На юбилее свекрови его сняли в мамином халате и бигудях, когда он проиграл спор, и он сам потом поставил этот снимок на аватарку. Прошлым летом Ира выложила видео, где он слетает с надувного банана в море, и за ужином он пересматривал его раз пять, каждый раз хохоча до слез.
Катя написала ему в личные сообщения: «Что за фотография была и почему ты так испугался, что я ее увижу?»
Галочки посинели почти сразу, и после этого долго ничего не происходило. Катя дожарила остальное и разложила котлеты по контейнерам, а сообщение все висело прочитанным, и надпись «печатает» то появлялась, то исчезала. Ответ пришел через десять минут, когда последняя партия уже остывала на тарелке: «Ира опять ерундой занимается, выложила неудачный кадр с корпоратива».
Утром у него был квартальный отчет, и ни про какой корпоратив он не говорил ни слова. Катя успела сохранить и этот ответ, прежде чем он тоже превратился в серую строчку. Она засмеялась одна на кухне, громко, коротко и некрасиво, и сама испугалась своего смеха.
Сергей пришел домой без двадцати час ночи. Ключ долго ворочался в замке, потом Катя слышала, как муж разувается, придерживаясь рукой за стену. На кухню он вошел с бодрым и усталым лицом человека, который честно отработал тяжелый день, и сразу положил телефон на стол экраном вниз.
– Ты чего не спишь? Тебе же завтра на смену.
– Как день прошел? – спросила Катя.
– Да как... – Он открыл холодильник и закрыл его, ничего не взяв. – Горели с отчетом до девяти, потом ребята говорят, давай хоть посидим по-человечески, неделя же адская. Ну посидели немного.
– А Ира там откуда взялась?
– В смысле?
– В прямом. Ты написал, что она выложила кадр с корпоратива. Утром у тебя был отчет, вечером ты сидел с ребятами, а Ира прислала фотографию с корпоратива. Сережа, я просто хочу понять, где ты был.
Сергей постоял, глядя на контейнеры с котлетами, и потер шею.
– Это я неправильно выразился. Там встреча с партнерами была, компания позвала отдел продаж и пару клиентов. Ира у нас презентации делала по проекту, ее тоже пригласили. Жен никто не звал, Кать, это работа. Ты бы все равно не поехала, ты в одиннадцать уже спишь.
– Это третья встреча с партнерами с весны, – сказала Катя. – В марте была, в июне была, и вот сейчас. Ты хоть раз сказал, где это было? Ресторан назови, любой.
– Ты сейчас серьезно собираешься устраивать скандал из-за танца?! – Сергей вскинул обе руки ладонями вперед. – Мне сорок два года, я с коллегой станцевал один раз, и меня дома допрашивают, как я не знаю кого!
– Я не устраиваю скандал! – Катя услышала, как голос у нее поехал вверх, и даже не попыталась его удержать. – Я хочу понять, почему ты в час ночи пишешь сестре «удали, пока она не увидела»! Она – это я, Сережа! Это я та самая она!
Она развернула к нему телефон со скриншотом. Сергей посмотрел на экран всего секунду, а потом сгреб со стола свой телефон, сунул его в задний карман джинсов и ткнул пальцем в ее сторону.
– Вот! Ты уже скрины делаешь! Ты что, следишь за мной? Давай, еще в телефон ко мне залезь, я тебе пароль продиктую!
– Продиктуй.
Пароль он не продиктовал, а ушел в маленькую комнату, где стоял его компьютер и раскладной диван для гостей, и закрыл дверь так, что в коридоре на крючке звякнула длинная ложка для обуви.
Катя открыла мусорное ведро и вытряхнула туда котлеты из всех контейнеров разом. Через минуту она вытащила обратно две верхние, сдула с них яичную скорлупу и положила себе на тарелку, потому что фарш стоил пятьсот восемьдесят рублей за килограмм, и перед этим фаршем ей стало стыднее, чем перед мужем.
На следующий день Катя позвонила Ире в обеденный перерыв, выйдя на лестницу служебного входа стоматологии, где работала администратором. Ира взяла трубку и что-то жевала.
– Кать, привет, слушай, ну я вчера, конечно, дура, накидала всего подряд, у меня там полчата в этих фотках...
– Что это было за фото?
– Да ерунда, Серега там как пингвин вышел, свет ужасный, вот он и взбесился. Ты же знаешь, какой он, когда...
– Ира, – перебила Катя, – я видела фотографию и видела, где у него лежит рука. Не надо мне про свет.
В трубке стало тихо, только где-то у Иры в офисе пищала микроволновка, которую никто не открывал.
– Ее зовут Олеся, – наконец сказала Ира. – Она у них ведет крупных клиентов и давно работает с отделом Сережи. Мы с осени тащим проект по сетевым аптекам, я им всю графику делала, поэтому меня и позвали. Я щелкала всех подряд, Кать, честно, этот кадр я специально не выбирала, он просто смешной получился.
– Смешной, – повторила Катя. – Тогда объясни мне, почему он так испугался, если там ничего нет. Ты его сестра, ты его, наверное, лучше меня знаешь.
Ира опять замолчала, потом хлопнула дверь, и офисная болтовня у нее за спиной стихла.
– Подожди, я вышла, – заговорила она тише и быстрее. – Слушай, он меня пару раз просил при тебе про Олесю не рассказывать. На мамином дне рождения в апреле я начала про проект, а он поймал меня на балконе и говорит, Ир, давай без рабочих тем, Катя не любит, когда про работу. И еще летом на даче то же самое.
– Я не люблю, когда про работу?! – Катя засмеялась так громко, что на нее обернулся курьер, тащивший наверх коробки с перчатками. – Я пятнадцать лет слушаю про его планы продаж, Ира! Я знаю, как зовут их генерального, его жену и даже его собаку!
– Ну я и подумала, что он просто не хочет домой работу таскать, – совсем тихо сказала Ира. – Мне в голову не приходило... Кать, я правда ничего такого не думала.
– Когда это началось? Вот это все нервное, когда?
Ира помолчала, и Катя слышала, как она постукивает чем-то твердым, наверное ручкой, по перилам.
– Где-то с весны, с марта, наверное. Он же раньше маме каждый вечер с дороги звонил, а тут перестал, она мне даже плакала, что сын ее забросил. У него то клиент, то срочная задача, то в Тверь на день съездить. Мы думали, его повысить собираются, он и сам на это намекал.
Катя слушала и отколупывала ногтем зеленую краску с перил, пока под ней не показался старый коричневый слой. В марте Сергей начал уносить телефон с собой в ванную и ставить его там на зарядку, а она решила, что у него просто много работы, и перестала спрашивать про поездки, чтобы не дергать уставшего человека.
Вечером, пока мужа еще не было, она открыла его половину шкафа. Там висели три рубашки, которых она ни разу на нем не видела, голубая в мелкую клетку и две темно-синие, и на каждой еще держалась бумажная бирка из химчистки у метро. За пятнадцать лет Сергей ни разу сам не отнес в химчистку даже куртку. Катя сфотографировала бирки, повесила рубашки обратно точно так, как они висели, и долго поправляла плечики, пока они не встали ровно, а потом захлопнула дверцу и разозлилась на себя за эту аккуратность.
Сергей пришел в восемь, раньше обычного, и принес коробку эклеров из пекарни возле метро, тех самых, с заварным кремом, которые она любила.
– Мир? – Он поставил коробку на стол и улыбнулся так, словно вчерашней ночи не было. – Я вчера дурак был, устал как собака, прости.
Он пошел к раковине мыть руки, а Катя смотрела ему в спину.
– Кто эта женщина в красном? – спросила она.
– Олеся? – Сергей даже не обернулся. – Господи, Кать, Олеся – обычная коллега, у нас с ней три общих клиента, и все. Что мне о ней рассказывать, как она отчеты сдает?
– Я не называла тебе ее имени.
Сергей выключил воду и так и остался стоять у раковины с мокрыми руками, и с его пальцев капало прямо на крышку коробки с эклерами.
***
– Ира звонила? – спросил он, не поворачиваясь.
– Вытри руки, ты мне всю коробку залил.
– Ира тебе звонила, я спрашиваю! – Сергей рывком сорвал полотенце с крючка духовки. – Что она тебе наговорила? Дословно, Катя, что она сказала?
– Это я у тебя хочу узнать дословно, – ответила Катя. – Что она могла мне сказать такого, что ты сейчас стоишь мокрый и белый, как кафель?
Сергей швырнул полотенце на стол и заходил по кухне, задевая бедром углы табуреток.
– Отлично. Просто отлично. Одна фотография, одна, и у меня дома уже следствие! Скрины, звонки сестре, допросы, ты еще в шкаф ко мне залезь!
– Я залезла, – сказала Катя. – Там три рубашки из химчистки, которых я ни разу не гладила.
Он остановился посреди кухни, и Катя увидела, как у него дернулся угол рта.
– Мне эта фотография была бы до лампочки, Сережа, – продолжила она уже тише. – Ну танцуешь ты с кем-то, ну смеешься, ты на каждой свадьбе со всеми тетками подряд пляшешь. Я бы посмотрела и пошла дожаривать котлеты. Ты сам заорал на весь чат, чтобы я не увидела. Чего ты так испугался?
– Да ничего я не испугался, просто она...
Он сел на табуретку, потом встал и снова сел.
– Мы с ней много общались по работе, она мне помогала, когда у меня с клиентами в Твери все поехало, мы потом просто... Ну, разговаривали. Понимаешь, с ней можно было...
– Что можно было?
– Олеся стала мне близким человеком, – наконец сказал Сергей, глядя на коробку с эклерами.
– Близким человеком, – повторила Катя. – Это как? Это как Ира тебе близкий человек? Или как мама? Ты по-русски мне скажи, что это значит!
Сергей молчал так долго, что в комнате у соседей успела закончиться и начаться новая реклама.
– С весны, – сказал он. – Сначала переписывались, потом стали ужинать после встреч с клиентами, вдвоем. А в июне, в Твери, когда я тебе говорил, что поезд отменили и я переночую в гостинице...
Договорить он не успел, потому что Катя схватила со стола мокрое полотенце и хлестнула его по лицу, а потом еще раз, по плечу, по рукам, которыми он закрывался.
– Поезд отменили! – кричала она. – Я тебе в эту Тверь звонила в одиннадцать вечера, спрашивала, поел ли ты! А ты мне говорил, что жуешь сухой бутерброд из автомата! Ты врал мне про бутерброд, Сережа!
– Катя, Катя, хватит! – Он поймал полотенце и выдернул его у нее из рук. – Я собирался это закончить, я тебе клянусь, я каждую неделю собирался!
– И каждую неделю ездил к ней ужинать!
Сергей ничего не ответил, и это молчание было ответом. Катя ушла в ванную и долго держала лицо под холодной водой, пока лоб не заломило, а когда вышла, Сергей так и сидел на кухне, ссутулившись, и отковыривал ногтем прозрачную ленту на крышке коробки.
Она села напротив, потому что уйти в спальню и лечь рядом с его подушкой было невозможно, а стоять она уже не могла.
– Объясни мне одну вещь, – сказала Катя хриплым после крика голосом. – Полгода ты прятал телефон, и я ничего не видела. Ты врал про Тверь, и я верила. Почему тебя напугала какая-то фотография с танцами? Танцы – это вообще ничего, это любой бы отболтал.
Сергей тер ладонью стол, будто стирал невидимое пятно.
– Олеся в последнее время начала давить, – сказал он. – Говорит, сколько можно, мне тридцать восемь, я не девочка, или ты решаешь что-то, или... Ну, ты понимаешь. А я ничего решать не собирался. Я не хотел никуда уходить, Кать. Я хотел, чтобы как-то само рассосалось.
– И что на вечере?
– Она сама подошла танцевать, при всех, она это специально. Я видел, что Ирка ходит с телефоном, крикнул ей еще, Ир, хватит снимать, а она смеется. А ты Олесю знаешь, – Сергей поднял на нее глаза. – Новогодний вечер, позапрошлый год, она сидела с нами за одним столом, в зеленом таком. Ты ей еще рецепт своего салата с печенью диктовала, она в телефон записывала.
Катя вспомнила зеленое платье и женщину, которая весь вечер подливала ей морс и спрашивала, сколько класть чеснока. Она тогда еще сказала Сергею в такси, какая у них приятная сотрудница, не то что эта ваша из бухгалтерии.
– Ты рассчитывал, что так всю жизнь протянешь? – спросила она. – Телефон экраном вниз, рубашки в химчистку, Ире на балконе шепотом, чтобы при мне молчала. Вот так до пенсии?
– Я не хотел разрушать семью, – сказал Сергей. – Я думал, поговорю с ней спокойно, без скандала, и все закончится. Каждый раз откладывал, то у нее отец в больнице, то у нас проект горит...
– У нее отец в больнице, – повторила Катя и засмеялась. – Ты ее берег. А меня ты, значит, и так не трогал, я и так дома сижу.
Она встала, пошла в спальню, сгребла с кровати его подушку и одеяло и выбросила все это в коридор, прямо на ботинки. Одеяло сползло и зацепилось углом за ручку входной двери, и Сергей потом долго его отцеплял, стараясь не шуметь.
Утром он ждал ее на кухне, выбритый, в той самой голубой рубашке в клетку, и, похоже, сам этого не заметил. Перед ним лежал телефон, разблокированный, с открытой перепиской.
– Вот, – сказал он и подвинул телефон к ней через стол. – Читай все, что хочешь. Я ей сегодня напишу, что все кончено, при тебе напишу. Я с Борисовичем поговорю, пусть меня от ее клиентов уберут, переведусь в региональный отдел, там, правда, ездить больше, но...
Катя посмотрела на телефон и толкнула его обратно, так что он проехал по столу и стукнулся о сахарную банку... —
Нет, она просто толкнула телефон обратно, и он остановился у его локтя.
– Почему ты этого не сделал раньше? – спросила она. – Хоть что-нибудь одно. В июне, в августе, неделю назад. Сам пришел бы и сказал.
– Боялся, – сказал Сергей. – Боялся, что ты меня выгонишь и все кончится. Квартира, ты, мама, Новый год у нас, дача эта дурацкая, вот это все. Я привык, Кать, понимаешь? Я и не собирался тебе рассказывать. Я думал, оно само закончится, и ты никогда не узнаешь.
– Само, – сказала Катя. – А теперь мне что делать? Мне теперь каждую твою пятницу с марта заново перебирать? Отчет горел – это правда была или нет? Тверь, химчистка, маме ты перестал звонить, потому что с ней в машине ехал? Я же теперь все твои слова за полгода в голове крутить буду, как фарш через мясорубку, ты это понимаешь?
Сергей открыл было рот, потом взял телефон, повертел его в руках и положил обратно экраном вниз, по привычке, и сам же это увидел и перевернул обратно. Больше он ничего не говорил.
– Разводиться я сейчас не буду, – сказала Катя. – Я не знаю, буду ли вообще. Но жить с тобой как раньше я тоже не могу, я на тебя смотрю и мне противно. Поживи у мамы, пару недель или сколько там надо будет.
– У мамы? – Сергей поднял голову. – Кать, она же спросит, что случилось. Что я ей скажу?
– Правду скажешь. Попробуй хоть раз, вдруг понравится.
Вечером он уехал с двумя пакетами и ноутбуком, и Катя слышала, как он долго стоит на лестничной клетке, прежде чем вызвать лифт.
Ира приехала в четверг, без звонка, с пакетом мандаринов и тортом из «Пятерочки», который они обе с юности называли тортом для извинений. Она разулась в прихожей и долго не проходила дальше, теребя ремень сумки.
– Кать, прости меня, – сказала она. – Если бы я знала, я бы этот телефон в Волгу выкинула, честное слово.
– Проходи уже, – Катя забрала у нее пакет. – Ты тут при чем?
– При том, что я видела, – Ира села на табуретку, на которой в тот вечер сидел Сергей. – Ну не все, но видела. Он у меня на дне рождения у мамы с балкона двадцать минут не уходил, с кем-то разговаривал и смеялся. А я думала, клиенты. Он же у нас всегда такой, работа, работа. Мне удобно было так думать, понимаешь? Брат все-таки.
Катя резала торт и молчала, а Ира разглядывала свои ногти.
– Он мне звонил, – наконец сказала Ира. – Четыре раза за два дня. Просил, чтобы я тебе сказала, что это была шутка, что я специально такой кадр выбрала, чтобы его подколоть, а он психанул из-за ерунды. Даже текст мне продиктовал, представляешь, как мне тебе написать.
– И что ты?
– Послала я его, – Ира взяла кусок торта руками, без тарелки. – Сказала, Сережа, я тебя двадцать лет прикрывала, то перед мамой, то перед учительницей, хватит. А он мне: это ты, говорит, мне семью развалила, одним своим дурацким сообщением, ты довольна? Я ему говорю: я тебе, что ли, в Тверь путевку брала?
Катя засмеялась, первый раз за эти дни без истерики, и Ира засмеялась тоже, с набитым ртом, и крошки бисквита полетели на стол.
– Ир, у меня одна просьба, – сказала Катя, отсмеявшись. – Если он будет тебе что-то для меня передавать, не передавай. Ни про то, как он страдает, ни про то, что он похудел, ни как мама переживает. Пусть сам мне говорит, если ему есть что сказать.
– Мама, кстати, переживает, – сказала Ира. – Она все спрашивает, что у вас стряслось, а он ей наплел про кризис среднего возраста.
– Вот пусть он ей и дальше плетет. Это его мама.
Ира достала телефон, что-то в нем потыкала и показала Кате экран. Чат с братом стоял в беззвучном режиме, с перечеркнутым колокольчиком.
– Вот, – сказала она. – Пусть пишет хоть сто раз, мне до понедельника вообще не интересно.
Через две недели, в субботу, Сергей приехал за зимними вещами. Он позвонил в дверь, хотя ключи у него были, и Катя заметила, что связку он держит в руке, как будто показывал, что мог бы открыть и сам. За две недели он действительно похудел, а рубашка на нем была старая, серая, из тех, что она покупала ему в «Твоем» по скидке.
Он собирал куртку, свитера и свои зимние ботинки, а потом остановился в дверях спальни с сумкой.
– Меня от ее клиентов убрали, – сказал он. – С понедельника я в региональном. Я с ней не общаюсь, Кать, вообще, даже в коридоре не здороваюсь. Хочешь, мой телефон проверяй каждый день, хочешь, я тебе геолокацию включу. Я готов доказывать, сколько надо, ты только скажи, что мне можно вернуться.
– Я не знаю, смогу ли я тебя простить, – сказала Катя, складывая его шарф, который он оставил на кресле. – Правда не знаю. И решать что-то только потому, что ты стоишь тут с сумкой и обещаешь, я не буду. Ты мне полгода обещал, что у тебя отчет.
– Ну Кать...
– Свитер синий не забудь, он на верхней полке.
Он достал свитер, сунул в сумку, а потом вытащил телефон и долго смотрел в экран. Катя видела через его плечо открытые «Мамины пироги», где Ира еще в воскресенье выложила фотографии с ужина у свекрови: мать с пирогом с капустой, Ира с бокалом, сам Сергей в углу кадра, небритый, с вилкой, которую он так и не донес до рта. Под снимками стояли мамины сердечки, штук шесть подряд.
Сергей перешел в переписку с сестрой и начал печатать, а потом повернул экран к Кате, словно приносил справку.
– Вот, смотри. Я Ире пишу.
«Ир, можешь больше ничего не удалять. Катя все знает», – написал он и отправил.
Галочки посинели почти сразу, и они оба несколько секунд смотрели на экран. Ира прочитала сообщение и ничего не ответила, а надпись «печатает» так и не появилась. Сергей подождал еще немного, потом сунул телефон в карман и пошел в прихожую.
Он долго натягивал ботинки, наступив на задник левого, и потом выпрямился с сумкой на плече.
– Сережа, – сказала Катя. – Ты помнишь, что ты тогда написал?
Он кивнул и посмотрел на нее с надеждой, что сейчас она скажет что-то, после чего можно будет поставить сумку обратно.
– Ты тогда одну фотографию боялся, – сказала Катя спокойно. – А мне теперь каждое твое слово с марта перебирать, и про поезд, и про бутерброд, и как ты маме говорил, что тебя повышать собираются. Ты один снимок удалил за минуту, а мне это все полгода назад отматывать.
Сергей постоял, держась за ручку двери, и ничего не ответил. Он поправил сумку на плече и вышел, и Катя слышала, как на этот раз он сразу нажал кнопку лифта.
Она закрыла дверь на оба замка, положила телефон на обувную полку экраном вниз и ушла на кухню разбирать мандарины, которые Ира привезла еще в четверг. Телефон дважды прожужжал в прихожей, но Катя дочистила мандарин и съела его целиком, по дольке, и вставать так и не стала.