— Оборот не трогайте, — сказал профессор. — У нас заказ только на лицевую сторону.
Ксения остановилась с отвёрткой в руке. Портрет основателя кафедры привезли в мастерскую после протечки. В углу холста проступило пятно, старый лак потемнел. Подрамник тоже намок, и осмотреть обратную сторону было необходимо хотя бы для понимания состояния работы. Профессор Ланской руководил её дипломом и обещал рекомендовать на музейную стажировку. Ксения училась по гранту, подрабатывала реставрацией рам и не имела привычки спорить с людьми, которые решали её ближайшее будущее.
— Тогда я укажу в акте, что подрамник не осмотрен по просьбе заказчика.
Ланской посмотрел на неё внимательно. Сказал, что не надо бюрократии, он просто боится повреждений. Разрешил снять крепления, но попросил дождаться его возвращения.
После обеда пришёл пожилой мастер Ефим. Он работал в университете сорок лет, устанавливал выставки и знал, какую стену лучше не сверлить. Увидев портрет, потрогал нижний край и сказал:
— Опять его одного показывают.
Ксения спросила, что это значит. Мастер ответил, что прежде на картине было больше людей. В семидесятые он помогал перевозить её из закрытой студии. Тогда на картине сидели трое: профессор и две студентки. Сейчас в раме был один человек за столом. Ксения рассмотрела края. Размер холста соответствовал старому каталогу, следов обрезки не было. Значит, если Ефим не ошибался, фигуры могли оказаться под поздней записью.
Ксения открыла рабочий журнал и внесла слова Ефима как свидетельство, которое ещё предстоит проверить. Попросила назвать год перевозки и место старой студии. Он вспомнил улицу, а дату уточнил по собственному трудовому календарю. Без таких опор рассказ мог остаться красивой легендой. В журнале Ксения оставила отдельную строку для возможных поздних изменений.
Она сфотографировала оборот после разрешённого демонтажа. У нижней планки сохранился кусок рисунка: женская рука и начало фамилии «Ар…». Карандашные линии были перекрыты старым номером фонда. В маленьком кармане между рейкой и холстом нашлась бумажная полоска с перечнем работ для выставки. Автор портрета в университетском каталоге — известный художник Миронов. На полоске рядом с похожим названием стояла Анна Арсеньева. Ксения поискала имя в архивном справочнике. Арсеньева была сотрудницей столовой при университете. В биографической заметке говорилось, что художественного образования она не получала.
Ланской вернулся раньше, чем она успела убрать полоску. Прочитал, положил на стол и попросил не включать находку в отчёт.
— Почему?
— Потому что эту картину я когда-то впервые описывал сам. И знаю, как её действительно написали.
— Тогда расскажите, — сказала Ксения.
Профессор сел на табурет у окна. Миронов руководил студией при университете. Арсеньева приходила туда после смен в столовой, писала портреты и помогала оформлять выставки. Она действительно не числилась студенткой. Это не мешало ей уметь рисовать лучше многих выпускников. Работу, которую теперь считали портретом основателя кафедры, она начала по заказу студии: три человека за одним столом, преподаватель и две молодые исследовательницы. Миронов вмешался на стадии завершения, переписал голову профессора, поставил собственную подпись и передал картину университету. Анна потребовала указать участие. Ей обещали исправление в каталоге, потом студию закрыли.
— Вы это видели?
— Я был аспирантом. Помогал готовить каталог.
Ксения спросила, почему на картине исчезли студентки. Ланской сказал, что позже портрет перерисовали для юбилейной экспозиции. Он не знал, кто именно делал запись. В университете хотели показать одного основателя, а не сложную сцену, где молодые женщины смотрели на него без восхищения.
— Вы описали уже переделанную работу?
— Да. Но оригинал видел.
Профессор предлагал оставить сведения для будущего исследования. Сейчас университет готовил юбилей, портрет считался важной работой Миронова, а пересмотр атрибуции потребует экспертиз. На результат могли уйти месяцы. Ксения не имела права сама вскрывать слой, и он справедливо напомнил об этом. Она согласилась не трогать краску без утверждённой программы. Отказалась только написать, что оборот не содержит значимых следов. Ланской сказал, что упорство не равно профессионализму. Ксения ответила, что как раз профессионализм не позволяет назвать следы незначимыми, пока их никто не изучил.
Вечером она позвонила музейному специалисту, который консультировал её диплом. Не объявила, что обнаружила украденную картину. Описала находки, состояние слоя и попросила помочь составить корректный отчёт. Специалист посоветовал фиксировать факты отдельно от гипотез: подпись не доказывает полного авторства, слова мастера требуют проверки, поздняя запись должна быть изучена инструментально. Эта осторожность успокоила Ксению больше, чем обещание разоблачить кафедру. Она могла действовать без необходимости сразу быть правой во всём.
Ефим принёс старую фотографию выставки. На заднем плане висела большая картина. Лица были мелкие, но троих людей можно было различить. В папке архива нашёлся лист с замечаниями к каталогу: карандашом вписано «соавтор А. Арсеньева». Позднее строку зачеркнули. Ксения попросила архивиста выдать копию официально, чтобы доказательство не превращалось в тайную бумажку из чужого ящика.
Анна умерла пятнадцать лет назад. Её дочь Наталья жила в городе. На встречу она принесла альбом рисунков и сказала, что мать никогда не рассказывала историю как сенсацию. После работы она продолжала писать людей: соседей, сестру, поварих из столовой. В семье её считали художницей, но на выставки больше не звали.
В альбоме оказался подготовительный рисунок к портрету. Одна исследовательница смотрела на документы, другая — на зрителя. Профессор сидел чуть в стороне. Ланской был прав: первоначальный замысел не делал его единственным героем.
— Вы хотите вернуть картину? — спросила Ксения.
— Я хочу, чтобы мама была названа. Не знаю, какие у нас права на вещь. Я не за вещью пришла.
Наталья разрешила использовать копии. Список разрешений и источников Ксения включила в отчёт. Не обещала, что университет согласится сразу.
Ланской вызвал её на следующий день. Стажировку могли отдать другому человеку. Он говорил об этом как о независимом совпадении: музей ждёт готового специалиста, а Ксения слишком увлечена спорной темой. Она почувствовала желание убрать одну страницу и оставить историю в собственной памяти. Стипендия заканчивалась летом, жильё было дорогое.
— Вы можете написать свою версию рядом, — сказала она. — С вашим именем. Мою я не уберу.
Он долго смотрел на отчёт. Потом попросил время.
Через неделю университет утвердил дополнительное обследование. Портрет на юбилей вернули в прежнем виде, но подпись под ним изменили: указали необходимость уточнения авторства и композиции. Это было скучно для посетителей и неприятно для устроителей. Зато ни Ксения, ни Наталья не должны были изображать окончательно доказанную победу.
Экспертиза подтвердила позднюю запись фигур и различия живописных слоёв. Полное авторство Анны по одному рисунку установить не смогли. Картину переатрибутировали как совместную работу с поздними изменениями. Наталья прочитала заключение несколько раз и спросила, будет ли имя матери напечатано таким же шрифтом. Ксения уточнила это у куратора.
Ланской написал отдельное пояснение к раннему каталогу. Признал, что знал о первоначальной композиции и не включил сведения. Его не выгнали из университета, но на заседании попросили объяснить, почему он решил это допустимым. Ксения там не присутствовала. Она не могла отвечать за его ответ.
На стажировку она в тот год не попала. Получила работу в небольшой мастерской, где приходилось чинить рамы и вести переписку с клиентами. Диплом защитила с другим руководителем. Иногда жалела, что могла бы проще устроить жизнь, если бы не подняла холст.
Наталья приехала на новую выставку одна. Под картиной стояли оба имени. Фигуры исследовательниц пока не открыли полностью: реставрация требовала отдельного решения. Но рядом повесили фотографию первоначального вида и рисунок Анны. — Мама бы сказала, что рамка плохая, — произнесла Наталья.
Ксения посмотрела на тяжёлую позолоту.
— Рамку можно поменять.
Они постояли перед портретом. Потом Наталья достала карандаш и записала имя матери в маленький блокнот — точно так, как оно наконец стояло на музейной этикетке.