«Собирайся на похороны бывшего мужа», — сказал сын, войдя в квартиру. Но я отказалась ехать и напомнила, что Вадима похоронила ещё 12 лет назад. А когда дети вернулись с кладбища, то шокировали…

— Он умер. Завтра в десять мы едем на кладбище, — Антон бросил ключи на тумбочку.

Стакан выскользнул из моих рук и разбился.

— Кто?

— Отец. Инфаркт.

— Ты должна поехать с нами. Ради приличия. Ты ведь его жена.

— Бывшая жена, — поправила я. — Уже двенадцать лет как бывшая. Я похоронила его в тот день, когда он снял четыреста пятьдесят тысяч рублей, отложенных на твою операцию, а потом сбежал к любовнице, оставив нас с долгами на два миллиона.

— Но он мой отец!

— Вот ты его и хорони, — ответила я.

Антон хлопнул дверью, а вскоре позвонила дочь. Она плакала и повторяла, что нельзя судить мёртвых.

— Сиротами вы остались не сегодня, — сказала я. — А тогда, когда отец сменил номер телефона, а приставы пришли описывать наш телевизор за его долги. Ты ждала его на выпускном, но он так и не приехал.

— Ты злая! Это из-за тебя он ушёл, и теперь его сердце не выдержало!

Я отключилась.

Вечером пришли тётя Зина и молодая вдова Вадима.

— Ресторан уже заказан, памятник ставить надо, — заявила Зина. — Поэтому с тебя двести тысяч.

Я достала коробку со старыми квитанциями и высыпала бумаги на стол.

— Вы пришли просить деньги у женщины, которую ваш брат оставил с долгами? У матери, которая сама лечила его сына, пока он тратил деньги на любовницу?

— Уважение имей к покойнику!

— А он уважал своих детей?

— Это ваши семейные дела!

— Вот именно. Поэтому хороните его сами.

Я открыла дверь и спокойно сказала:

— Ни рубля не дам. Идите к его друзьям или сдайте шубу в ломбард.

Уходя, Зинаида прошипела:

— Дети от тебя отвернутся! Чтоб тебе самой так подыхать в одиночестве!

Через минуту пришло сообщение от Антона:

«Тварь. Бог всё видит. Я сам отдам свои сбережения на похороны».

Я удалила сообщение, выключила телефон и легла спать.

А утром, ровно в десять, когда Вадима опускали в землю, я открыла окна и поставила в духовку яблочный пирог.

После кладбища дети должны были прийти ко мне.

Только я ещё не знала, что в этот день они начнут хоронить не отца....Продолжение тут:

…не отца.

Около двух часов дня в замке повернулся ключ. В квартиру вошли Антон и Алина — оба в чёрном, с серыми от усталости лицами. От их одежды пахло морозом, сигаретным дымом и ладаном.

— Раздевайтесь, — сказала я, выходя из кухни. — Пирог почти готов. Чай будете?

Антон посмотрел на меня так, будто впервые видел.

— Пирог? — голос его дрогнул. — Мы отца похоронили. В землю закопали, а ты пироги печёшь?

— Жизнь продолжается, Тоша. Мойте руки.

Алина молча прошла в комнату и села на диван. Она закрыла лицо ладонями, а её плечи задрожали.

— Мама, как ты могла? — выдавила она сквозь слёзы. — Все спрашивали, где ты. Тётя Зина сказала, что ты пожалела денег даже на венок. На нас смотрели с жалостью. Марине у могилы скорую вызывали, а родная жена не приехала.

— Бывшая жена, — напомнила я. — Сними куртку, Аля. Испачкаешь диван.

Антон резко схватил меня за локоть.

— Хватит строить из себя жертву!

Но почти сразу отпустил и отступил, словно сам испугался своих слов.

— Тоха, ты чего? — прошептала Алина.

— Ничего. Просто я сегодня много думал, — ответил он и сел на табуретку.

Некоторое время сын молчал, глядя в пол, а затем тихо сказал:

— Стоял у этой ямы и смотрел, как опускают гроб. Тётя Зина голосила, Марина падала в обморок, все говорили, каким он был хорошим человеком. А я вспоминал, как он обещал подарить мне велосипед на десятый день рождения и не подарил. Сказал, что сделка сорвалась. А через неделю я увидел у него в машине новые импортные кроссовки.

Он усмехнулся, но глаза у него стали мокрыми.

— Не мне купил.

В кухне засвистел чайник. Я не двинулась с места.

— А я вспомнила выпускной, — тихо сказала Алина. — Я стояла у школы с букетом и ждала его. Все папы фотографировали детей, а я делала вид, что мне всё равно. Но ты тогда пришла прямо после ночной смены, даже переодеться не успела.

— Помню. Я пешком через парк бежала, чтобы не опоздать.

— А он даже не позвонил.

Антон обхватил голову руками.

— Тётя Зина вчера попросила у меня денег. Я отдал ей восемьдесят тысяч — всё, что откладывал на отпуск.

— Зачем? — спросила я.

— Не знаю. Наверное, было стыдно отказать. Я стоял у гроба и думал, что я его сын и обязан помочь. А потом вспомнил тебя в аптеке. Ты была в синем халате, с красными потрескавшимися руками, а я убежал, чтобы ты меня не увидела.

Он поднял на меня глаза.

— Мне было стыдно, что я твой сын и ничем не могу тебе помочь.

В комнате запахло яблоками и корицей.

— А сегодня я стоял у могилы человека, который нас бросил, и отдавал последние деньги его сестре. И вдруг понял, что хоронил не отца. Я хоронил ту сказку, которую сам себе придумал. Что он хороший. Что когда-нибудь одумается. Что придёт.

Алина взяла брата за руку.

— Почему ты мне никогда не говорил?

— А ты говорила, что он перевёл тебе деньги на курсы?

Дочь отвела взгляд.

— Пять тысяч. Я не сказала, потому что знала: ты разозлишься.

— Пять тысяч за двенадцать лет, — горько усмехнулся Антон. — А я думал, что один такой.

Я выключила чайник и достала три кружки.

— Садитесь. Пирог уже готов.

Алина вошла на кухню первой и долго смотрела на стол.

— Мама, я тоже не всё тебе сказала. Утром нашла старую коробку с фотографиями. Хотела взять одну на кладбище, но не смогла. Просто сидела на полу и плакала.

— Почему?

— Не потому, что его жалко. Мне себя жалко. Я не понимаю, что чувствую. Я его любила? Или мне просто хотелось, чтобы он когда-нибудь стал нормальным отцом?

Она замолчала, а потом спросила:

— Мам, а ты его любила?

Я нарезала пирог и положила каждому по куску.

— Долго. Дольше, чем нужно было.

— А когда перестала?

Я задумалась.

— Не в тот день, когда он забрал деньги, и не тогда, когда пришли приставы. Через год я сломала зуб о сухарь. В поликлинике сказали, что нужно удалять, а в платной клинике за наркоз требовали отдельные деньги. Я стояла в коридоре и считала, хватит ли нам на кроссовки для Алины, если я сейчас займусь зубом.

Дети молча слушали.

— И вдруг поняла, что я одна. Совсем одна. Никто за меня не решит и не поможет. Тогда я впервые подумала: зачем он мне вообще нужен?

— И что ты сделала?

— Вырвала зуб без наркоза. Домой шла, прижимая ко рту платок. И думала только об одном: я сама справлюсь. Вот тогда я его и похоронила.

Антон откусил пирог и тихо сказал:

— Вкусно.

Потом он заплакал.

— Мам, прости меня. Я утром наговорил лишнего. Просто не знал, что чувствовать. Он отец, но он и человек, который нас бросил.

— Вы не обязаны тащить это дальше, — сказала я. — Он ваш отец, и этого не изменить. Но вы не должны всю жизнь платить за его долги, оправдывать его поступки и хранить память, которой он не заслужил.

Антон вытер лицо.

— Я больше ничего тёте Зине не дам. Ни копейки. И Марине тоже.

— Я тоже, — кивнула Алина.

Мы просидели на кухне до вечера, пили чай, ели пирог и говорили о самых обычных вещах: о работе, ремонте, даче и поездке в лес зимой.

Когда дети собрались уходить, Алина крепко обняла меня, а Антон молча поцеловал в щёку.

После их ухода я достала коробку со старыми фотографиями. Среди снимков нашла один — мы вчетвером на море. Антон ещё маленький, Алина сидит в круге для плавания, а Вадим смеётся, молодой и счастливый.

Я долго смотрела на фотографию, а потом взяла ножницы и аккуратно вырезала себя и детей.

В руках остался только Вадим — один, улыбающийся, такой, каким его уже никто не помнил.

Я выбросила снимок в ведро, накрыв его яблочной кожурой.

Ночью я подошла к окну. Во дворе шёл снег, а какая-то собака радостно прыгала по сугробам.

Я подумала, что завтра можно будет поспать, съездить на дачу и испечь ещё один пирог.

Вадима больше нет.

А я есть. И дети есть.

И теперь мы наконец-то можем жить дальше.