Муж пропал на вахте — ни денег, ни вестей. Она тянула детей одна, а через семь лет он вернулся с требованиями

Муж пропал на вахте — ни денег, ни вестей. Она тянула детей одна, а через семь лет он вернулся с требованиями

Виктор уехал на вахту в конце апреля.

Дорога была дальней — сперва поездом до Усинска, потом вертолётом до буровой. Надежда провожала его на станции. Стояла на перроне, придерживая на животе годовалую дочку, а сын, Колька, держал мать за юбку и хныкал — не хотел отпускать отца.

— Ну всё, всё, — Виктор потрепал сына по голове. — Я на три месяца. К осени вернусь. Денег привезу — крышу перекроем, Кольке велосипед купим. Слышь, пацан? Ве-ло-си-пед.

Колька шмыгнул носом и кивнул.

— Звони, — сказала Надежда.

— Как звонить-то? Там связи нет. Глухомань.

— Ну хоть напиши. Что долетел. Что жив.

— Напишу. Не переживай.

Он чмокнул её в щёку, пахнущую щами и мылом, подхватил сумку и шагнул в вагон. Надежда смотрела, как поезд уползает в серую апрельскую морось. Колька ревел. Дочка спала.

Она не знала тогда, что видит мужа в последний раз. На семь долгих лет.

Первые два месяца прошли спокойно. Надежда ждала вестей. Почтальонка, тётя Зина, проходила мимо их дома каждый день — Надежда выбегала на крыльцо:

— Ну что? Есть?

— Нету, Надя. Пусто.

Третий месяц тоже прошёл. Потом четвёртый. Потом полгода.

Муж не писал. Не звонил. Денег не слал.

Надежда обивала пороги конторы, через которую Виктор устраивался на вахту. Там разводили руками:

— Такой не числится. Может, к другой организации прибился. Мало ли…

Она писала запросы. Без толку.

К осени кончились деньги. Сбережений почти не было — перед отъездом Виктор купил себе новую куртку и хорошие сапоги, сказал: «Вахтовик должен выглядеть прилично».

Надежда продала свои золотые серёжки, единственную ценную вещь. Потом пошла на почту — попросилась уборщицей. Взяли. Платили копейки, но хоть что-то.

По ночам она лежала без сна и думала: «Где он? Что с ним? Может, убило? Может, в больнице?»

А потом — через год — в деревню вернулся один мужик с северов...