— Тогда не трать время на разговоры. Езжай и проверь, жива ли она.
Я выехал через двадцать минут.
До Пайн-Холлоу было почти три часа по заснеженной трассе. Чем ближе я подъезжал к озеру, тем меньше становилось машин и тем выше лежали сугробы вдоль дороги. Мобильная связь пропала ещё за несколько километров до поворота.
Дом встретил меня тишиной.
Снег лежал на крыше, на ступеньках и на старом причале. Окна были тёмными. Я открыл дверь, и в лицо ударил запах холода, пыли и чего-то давно несвежего.
— Кис-кис-кис…
Никто не ответил.
Я обошёл комнаты. В кухне стояла пустая миска, рядом — засохший пакет из-под кошачьего корма. В гостиной на полу валялась когтеточка, а на подоконнике лежал выцветший плед.
Я проверил шкафы, кладовку, подвал. Ни кошки, ни следов её присутствия.
И тут заметил на стене фотографию.
На ней Марианна сидела на веранде, а у неё на коленях лежала серая кошка с белой грудкой. Женщина улыбалась так, будто животное было для неё самым важным существом на свете.
Под фотографией кто-то прикрепил маленькую записку:
«Луна. Не выпускать зимой. Боится грома».
Я снова набрал Ричарда. Связи не было.
На улице уже темнело, а прогноз обещал сильный снегопад. Я собирался переночевать в доме и продолжить поиски утром, но, когда проходил мимо задней двери, заметил кое-что странное.
На снегу, возле стены, виднелись маленькие отпечатки лап.
Они тянулись к лесу.
Я вернулся в машину, достал старые лыжи отца, которые всегда возил с собой на случай зимних поездок, и закрепил их на ногах. Отец говорил, что на глубоком снегу лыжи иногда спасают больше, чем хороший автомобиль.
Следы были едва заметными, но я пошёл по ним.
Они привели меня к небольшому сараю за домом. Дверь была приоткрыта. Внутри лежали дрова, старые инструменты и несколько мешков с утеплителем.
И вдруг я услышал слабое царапанье.
— Луна?
Звук донёсся из дальнего угла.
Там стоял перевёрнутый деревянный ящик, накрытый старым одеялом. Я поднял край ткани и увидел два огромных, испуганных глаза.
Кошка была жива.
Но едва ли.
Она сидела, свернувшись в клубок, настолько худая, что позвоночник проступал под шерстью. На лапе виднелась засохшая кровь. Рядом стояла миска с ледяной коркой на дне.
Я осторожно протянул руку.
Луна не убежала. Только издала тихий, хриплый звук и прижалась к моей ладони.
Я завернул её в куртку и понёс в дом. В машине нашлась бутылка воды, немного тунца и аптечка. Я не знал, сколько она сможет съесть, поэтому давал ей понемногу.
Пока она лежала у печки, я снова посмотрел на фотографию Марианны.
И понял: Ричард не просто забыл кошку.
Он оставил её там, где она, скорее всего, должна была умереть.
На следующий день я отвёз Луну в ближайшую ветеринарную клинику. Врач сказал, что она пережила сильное обезвоживание, переохлаждение и инфекцию лапы. Ещё несколько дней — и спасти её было бы почти невозможно.
Через неделю я дозвонился до Ричарда.
— Луна у меня, — сказал я.
Он помолчал.
— Она жива?
— Да. Но почему вы её оставили?
На другом конце повисла долгая пауза.
— Марианна умерла в декабре, — наконец произнёс он. — Я не смог больше находиться в том доме.
Я сжал телефон.
— Вы могли отвезти кошку в приют. Позвонить кому-нибудь. Оставить ключи соседям.
— Я знаю, — тихо ответил он.
Я не стал кричать. Но после этого разговора моё отношение к дому изменилось навсегда.
Раньше я представлял, как мы с Эмили будем смеяться на веранде, как дети станут бегать к озеру, как я буду чинить старый причал.
Теперь я знал, что у этого дома есть не только история, но и цена, которую кто-то едва не заставил заплатить беззащитное животное.
Луна осталась у нас.
А весной, когда лёд на озере начал трескаться и уходить к берегам, я снял со стены фотографию Марианны и поставил её на полку рядом с миской Луны.
Не потому, что простил Ричарда.
А потому, что, возможно, именно так Марианна хотела бы, чтобы всё закончилось.