…примерно за час до того, как мама попросила дать ей ребёнка, она дважды подходила к огню.

Сначала просто подбросила туда дров. Потом долго стояла рядом, глядя на пламя.

А во второй раз повернулась к камере.

Не прямо. Будто случайно.

Но на записи было видно, как она смотрит в объектив, потом переводит взгляд на Корину, сидевшую за столом, и снова на огонь.

Полицейский несколько раз прокрутил этот момент.

— Она знала о камере? — спросил он.

Отец долго молчал.

Потом ответил:

— Думаю, да.

Мама побледнела.

— Мирча, ты с ума сошёл? Ты хочешь сказать, что я специально пыталась навредить собственной внучке?

Отец посмотрел на неё так, будто впервые увидел по-настоящему.

— Я хочу сказать, что я больше не буду тебя прикрывать.

Эти слова ударили сильнее любого крика.

Корина вдруг вскочила из-за стола.

— Хватит! — закричала она. — Вы все делаете из мамы чудовище!

Я повернулась к ней.

— Она только что бросила моего ребёнка в огонь.

— Она была пьяна!

— Два стакана не делают человека слепым.

Корина открыла рот, но ничего не сказала.

И тогда отец произнёс:

— Она делала это и раньше.

Все замерли.

Мама резко повернулась к нему.

— Замолчи.

Но он не замолчал.

Всю жизнь отец действительно был тихим человеком. Я помнила, как мама решала за него, куда ехать, что покупать, с кем общаться. Он соглашался, уходил в гараж и молчал.

Я всегда думала, что это слабость.

Оказалось — страх.

Он рассказал полиции, что много лет назад мама уже «роняла» меня с лестницы, когда мне было три года. Тогда я получила сотрясение. Она говорила, что поскользнулась.

Потом, когда мне было десять, оставила меня одну в машине зимой. Тоже «случайно».

А когда я выросла, всё изменилось. Она перестала трогать меня напрямую. Вместо этого просто годами внушала, что я всегда должна уступать Корине.

Первой должна быть Корина.

Лучшее платье — Корине.

Большая комната — Корине.

Внимание родителей — Корине.

А я должна была ждать.

Даже когда речь шла о моём ребёнке.

Мама слушала и медленно качала головой.

— Ты всё переворачиваешь.

Но отец больше не боялся.

— Нет, Дойна. Я слишком долго всё оправдывал.

На следующий день маму забрали на допрос. Дело тянулось несколько месяцев. Запись с камеры стала главным доказательством. Эксперты подтвердили, что перед тем, как разжать руки, она сделала движение вперёд.

Это не выглядело как потеря равновесия.

Это выглядело как выбор.

Корина сначала перестала со мной разговаривать. Она писала, что я разрушила семью.

Но через несколько недель сама пришла ко мне домой.

Стояла на пороге и плакала.

— Я всю жизнь думала, что мама меня любит сильнее, — сказала она. — А теперь понимаю: она просто сделала из нас соперниц.

Я не сразу смогла её простить.

Но ради Илинки я не хотела больше жить по правилам нашей матери.

Отец теперь живёт отдельно. Шрам на его предплечье останется навсегда.

Иногда он берёт Илинку на руки и долго смотрит на неё.

А потом шепчет:

— Прости, что я столько лет молчал.

И я каждый раз отвечаю одно и то же:

— Главное, папа, что в тот день ты успел.