Мне было четыре, когда отец посадил меня в машину до рассвета и повёз в горы. Отец считал мою болезнь позором, и дома это чувствовали все.
На пустой поляне он поставил меня на снег и сказал:
— Попробуешь пойти за мной, Ярик, — никогда не выйдешь из этих лесов.
Дверца захлопнулась, и машина поехала вниз.
Сначала я ждал, что он вернётся, а потом побежал следом, пока тапочки не увязли в грязи.
— Подожди, папа!
Но красные огни быстро исчезли между соснами.
Лес сразу стал чужим и огромным, а перед глазами уже начиналось знакомое мерцание — предвестник приступа. Я опустился на колени и прошептал:
— Пожалуйста...
И в этот момент услышал другой мотор.
Чуть ниже стояла машина. Мужчина за рулём увидел меня и сразу сказал в телефон:
— Господи... здесь ребёнок.
Он быстро пошёл ко мне. Я ждал худшего.
Но мужчина просто завернул меня в одеяло и отнёс в машину.
Его звали Богдан. Он жил в приграничном посёлке, ездил лесными дорогами и зарабатывал тёмными делами. Но именно он не бросил меня в снегу. Он привёз меня к себе и сказал:
— Ты здесь никто, малый. Будешь жить тихо и лишнего не болтать. Твой отец тебя бросил. Если дёрнешься — он закончит то, что начал. Понял?
Я кивнул.
Так я и остался у Богдана.
Он был жёстким человеком, но рядом с ним я впервые жил там, где меня не стыдились. Он следил, чтобы я пил таблетки, учил работать руками, и со временем приступы стали редкими.
У него в сарае была мастерская, где он чинил часы, замки и старую технику. Там и выяснилось, что у меня точные пальцы и тонкий слух: я по звуку мог понять, где в механизме поломка.
Прошло двадцать лет.
Когда Богдан умер, я взял инструмент, и уехал в Ужгород, где открыл маленькую мастерскую по ремонту часов.
Свою прошлую жизнь я не искал. Я знал только, что отец построил огромную империю, а для семьи я давно был мёртв.
Но однажды в мастерскую вошёл дорого одетый мужчина с деревянной шкатулкой.
— Мне говорили, что вы лучший мастер в городе. Мой наниматель умирает, и для него это принципиально важная вещь. Никто не смог её восстановить.
Он открыл шкатулку. На бархатной подушке лежали разбитые золотые карманные часы.
Я увидел гравировку на крышке и сразу их узнал. Именно эти часы отец держал в руках в ту ночь, когда оставил меня в горах.
Я поднял взгляд и тихо спросил:
— Эти часы принадлежат Александру Сторожуку?
Мужчина удивился:
— Вы знаете его? Он готов заплатить любые деньги.
Эти трое суток я не спал, пока не починил часы. Когда мужчина вернулся, он был в восторге, и положил на стол конверт, туго набитый валютой:
— Это невероятно! Вы волшебник. Александр Петрович будет счастлив. Он просил передать, что если мастер окажется тем, о ком он думает... он умоляет вас приехать в клинику. Он хочет увидеть вас перед смертью. Он....Продолжение тут:
Мужчина сразу насторожился.
— Так вы его знаете?
Я не ответил. Осторожно взял часы в руки, перевернул их и провёл пальцем по крышке. Даже трещина на стекле не мешала мне узнать эту вещь. Я помнил её слишком хорошо. Помнил холод, снег, красные огни между соснами и руку отца, в которой тогда блеснул этот золотой круг.
— Я возьмусь за работу, — сказал я спокойно. — Оставьте их. Через три дня всё будет готово.
Мужчина заметно выдохнул, будто боялся отказа.
— Он очень ждёт. И… если честно, он почти ни о чём больше не говорит. Только об этих часах и о каком-то Ярике. Всё повторяет, что тогда ошибся, что время остановилось в тот день и после этого уже не пошло как надо.
Я поднял на него глаза.
— Через три дня, — повторил я.
Он кивнул, оставил шкатулку и ушёл. А я ещё долго стоял посреди мастерской, не включая свет, и смотрел на разбитое стекло.
Три дня я почти не спал. Разобрал механизм до винтика, выпрямил погнутые детали, заменил лопнувшую пружину, заново собрал ход. Работа была тонкая, почти ювелирная, и в какой-то момент я поймал себя на странной мысли: чужие механизмы я умею чинить куда лучше, чем собственную память.
Когда всё было закончено, часы снова пошли — тихо, ровно, без единого сбоя.
На третий день мужчина вернулся. Я положил перед ним шкатулку, открыл крышку, и он сразу замер.
— Невероятно… — выдохнул он. — На них даже следа не осталось.
Он достал конверт, набитый деньгами, и положил на стол.
— Это не всё. Александр Петрович просил передать, что если мастер — тот самый человек, о котором он думает, он умоляет вас приехать. Хотя бы на десять минут. Он очень плох. Ему осталось совсем немного.
Я посмотрел на конверт, потом на часы и только после этого спросил:
— Он хочет увидеть сына или хочет облегчить свою смерть?
Мужчина смутился.
— Я… не знаю.
— А я знаю, — сказал я.
Он молчал, не решаясь убрать конверт обратно.
— Заберите деньги, — спокойно произнёс я. — Я возьму только оплату за ремонт по обычному тарифу. И передайте Александру Сторожуку одну фразу.
Мужчина сразу достал ручку.
— Я записываю.
Я посмотрел на полку, где сидел мой старый медведь, уже выцветший, с аккуратно зашитым боком.
— Передайте ему: стекло я заменил. Часы снова идут. Но есть вещи, которые не чинятся. У него больше нет сломанного сына, которого можно выбросить, а потом вспомнить перед смертью. Я не приеду.
Мужчина побледнел.
— Вы уверены? Может быть… человеку важно попросить прощения лично.
Я усмехнулся, хотя внутри было пусто.
— Прощение просят у живого человека, когда у тебя ещё есть время что-то изменить. А не тогда, когда ты лежишь при смерти и вдруг вспоминаешь, кого оставил в лесу.
Он долго смотрел на меня, потом медленно закрыл блокнот.
— Я передам.
Когда за ним закрылась дверь, я думал, что на этом всё кончится.
Но вечером того же дня в мастерской появилась женщина. Я сначала не узнал её. Только по глазам. Мать.
Она стояла на пороге в дорогом тёмном пальто, слишком прямая, слишком бледная, будто держалась из последних сил.
— Ярослав... — сказала она и тут же замолчала.
Никто не называл меня так в этом голосе уже больше двадцати лет.
Я не пригласил её сесть. Она сама осторожно опустилась на стул для клиентов и сжала перчатки в руках.
— Я знаю, что не имею права приходить, — сказала она тихо. — Но я должна была хотя бы один раз посмотреть тебе в глаза.
Я молчал.
— Я думала, что ты погиб, — выдохнула она. — Он сказал мне, что отвёз тебя в клинику за границу. Потом сказал, что случился приступ, что ты умер в дороге. Я не видела тела. Мне не дали ничего. Я много лет жила с этим, как с приговором.
Я поднял голову.
— А ты поверила?
Она закрыла глаза.
— Я была трусихой.
Это был первый честный ответ, который я услышал от неё.
— Я боялась его. Боялась потерять всё. Боялась второго ребёнка, скандала, позора. Я каждый день понимала, что что-то не так, но выбирала не спрашивать лишнего. А потом стало поздно.
Голос у неё дрогнул, но плакать она будто уже не умела.
— Когда он начал бредить и повторять твоё имя, я поняла, что он всё это время врал. Я подняла старые документы, нашла водителя, нашла следы. И только тогда узнала, что ты не умер. Что тебя просто выбросили из нашей жизни.
Я смотрел на неё и не чувствовал ни злости, ни жалости. Только усталость.
— Зачем ты пришла?
Она ответила не сразу.
— Чтобы ты знал правду. И чтобы один раз сказать: я не спасла тебя. Хотя должна была.
В мастерской повисла тишина. За окном шёл мелкий дождь. Часы на стене ровно отсчитывали секунды.
— Он умирает, — сказала она. — Но я пришла не за ним. Не ради него. Если ты не захочешь его видеть, я пойму. Просто… я не хотела, чтобы ты думал, будто я знала и согласилась.
Я долго молчал, потом спросил:
— А ты любила меня?
Она закрыла лицо ладонью, и это движение сказало больше любых слов.
— Да, — прошептала она. — Но любви оказалось мало, если за неё не борешься.
И в этот момент я понял, что это и есть вся правда о ней. Не чудовище. Не жертва. Просто слабый человек, который однажды не встал между ребёнком и чудовищем — и с тех пор жил с этим.
Она ушла так же тихо, как пришла.
А ночью мне позвонил тот самый мужчина.
— Александр Петрович умер час назад, — сказал он. — Я передал ему ваши слова. Он долго молчал, потом попросил положить часы рядом. И всё.
Я поблагодарил и положил трубку.
На следующее утро я открыл мастерскую как обычно. Протёр стол, разложил инструменты, завёл старые настенные часы. Потом подошёл к полке, взял в руки своего медведя и впервые за много лет вышел с ним на улицу не как с памятью о страхе, а как с доказательством того, что я всё-таки выжил.
Отец оставил меня в лесу, думая, что избавляется от позора.
Но в итоге в том лесу остался не я.
Там навсегда остался он — человек, который имел всё и до самой смерти так и не смог выбраться из той самой ночи.