Николай толкнул белую дверь и сразу учуял этот запах — молоко, стерильность, новая жизнь.
Ася сидела на кровати и кормила. Волосы наспех собраны, больничный халат — а всё равно красивая. Всегда была красивая, его Ася.
У стены стояла кроватка. Крепкий, курносый, со сжатыми кулачками.
— Ась… а тогда кого ты кормишь?
Она прыснула. Потом объяснила — негромко, ровно.
Ванечка. Третий день уже. Студентка, третий курс, общежитие на Герцена. Родила одна, ночью, в комнате. Выбросила в мусоропровод. Нашли под утро — живого, в свёртке из куртки, орущего на весь подвал. Крещенская ночь. Мороз двенадцать градусов.
Выжил.
— Как — выбросила, — сказал Николай. Не спросил — сказал, потому что спрашивать было невозможно.
Ася смотрела на него — осторожно, как смотрят, когда ждут реакции и не знают, какой она будет.
Николай подошёл к кювету.
Смотрел долго.
Ванечка спал с тем серьёзным выражением, с каким новорождённые обдумывают во сне что-то важное.
Николай смотрел на него. Потом на свою дочь в руках у Аси. Потом снова на Ванечку.
— Его заберут в дом малютки? — спросил он.
— Да, — сказала Ася. — Как выпишут.
— Когда?
— Через несколько дней, наверное. Ему нужно окрепнуть.
— А потом?
Ася не ответила. Просто смотрела на него.
Николай не понимал, что именно с ним происходит. Он был практичным человеком — рабочая косточка, как говорил отец. Не сентиментальным. Умел отделять своё от чужого, не брать лишнего, не усложнять.
Но мальчик лежал в кювете и дышал. Крещенская ночь, мусоропровод, мороз двенадцать градусов. Выжил.
Зачем-то выжил.
— Ась, — сказал Николай. — А если...
— Коля.
— Нет, подожди. Я не сумасшедший. Просто — если мы...
— Коля, — она сказала это мягко, но твёрдо. — Подумай сначала. Не сейчас, не здесь. Это большое решение.
— Я думаю, — сказал он. — Прямо сейчас и думаю.
Он сел на стул рядом с кюветом. Положил руку на бортик — не на ребёнка, просто рядом.
— Мы живём в двушке, — сказал он вслух, как будто рассуждал сам с собой. — Можно переставить, сделать детскую побольше. Витька помогал бы, он руки золотые. Мать моя — она не против будет, она детей любит. Твоя мать — не знаю, но она разумная женщина, поймёт.
— Коля.
— Деньги, — продолжал он. — Завод платит нормально. Не богато, но нам хватало, хватит и с двумя. Ты говорила, хочешь вернуться на работу через год — вернёшься. Мать посидит.
— Коля! — Ася засмеялась и прижала ладонь ко рту. — Ты уже всё решил?
— Нет, — сказал он. — Я спрашиваю тебя. Ты как?
Она долго молчала.
Смотрела то на дочку, то на Ванечку, то на мужа, который сидел у кювета и смотрел на чужого мальчика так, будто он уже был своим.
— Я три дня его кормлю, — сказала она тихо. — Я уже... я уже не знаю, как его отдать.
— Значит, не отдаём.
— Это не просто так. Это документы, опека, суд, куча всего.
— Я понимаю. — Николай встал. — Я позвоню Серёге, у него жена юрист. Она объяснит.
— Сейчас? Ты сейчас пойдёшь звонить?
— Ну а когда? Сама говоришь — через несколько дней заберут.
Ася смотрела на него. На этого человека с въевшейся под ногти железной пылью, который пришёл в роддом познакомиться с дочерью — и уходит звонить юристу ради чужого мальчика из мусоропровода.
— Коля, — сказала она. — Ты сумасшедший.
— Нет, — ответил он. — Я практичный. Пока ты тут кормишь обоих — кто-то должен заниматься делом.
Процедура заняла несколько месяцев.
Было много бумаг. Много разговоров с органами опеки. Был суд. Были соседи, которые смотрели с удивлением. Была мать Николая, которая сначала всплеснула руками, а потом приехала помогать и осталась на неделю, потому что «как же одни справитесь с двумя».
Ванечку усыновили официально в мае.
В один день с этим Николай на заводе рассказал всё бригаде. Дядька Семён помолчал, потом сказал:
— Правильно сделал. В нашей породе чужих детей не бывает. Только свои и те, кого приняли.
Это было лучшее, что Николай слышал за всё это время.
Ванечка и Катя росли рядом — орали примерно одинаково, ели с одинаковым усердием, спали в одной комнате, которую Витька помог переделать.
Николай иногда стоял вечером у двери и смотрел на двух спящих детей.
Думал о той крещенской ночи. О двенадцати градусах мороза. О том, что мальчик выжил — зачем-то выжил.
Наверное, вот зачем.