Лес за окнами больничного корпуса гнулся под напором сентябрьского урагана.

В родильном зале монитор тянул тревожный звук.

Пи-и… пи-и…

— Пуповина пережата! Анна, тужиться нужно сейчас. Из последних сил. Если не получится — операционный стол готов.

Слёзы текли по лицу Ани, но взгляд был ясным. Девять месяцев она лежала и ждала этого момента. Трижды до этого ждала — и теряла. Сейчас не было права на страх.

Только на последние силы.

Она тужилась.

Леонид Петрович что-то говорил чётко и быстро. Акушерка работала рядом. Монитор тянул своё.

А потом —

В операционной повисла тишина.

Тишина длилась секунду.

Может, две.

Потом — звук. Тонкий, возмущённый, живой.

Крик.

Леонид Петрович выдохнул — так выдыхают люди, которые долго не дышали. Санитарка в углу прикрыла рот ладонью. Акушерка что-то тихо сказала — не медицинское, просто слова, которые говорят, когда больше нечего говорить.

— Мальчик, — сказал Леонид Петрович. — Три четыреста. Кричит. Это хорошо.

Аня не сразу поняла. Потом поняла.

Она закрыла глаза.

Крик не утихал — маленький, требовательный, живой. Самый громкий звук из всех, что она слышала в жизни. Громче урагана за окном. Громче трёх потерь, которые были тихими — невыносимо тихими.

Максим ждал за дверью. Его пустили через двадцать минут — когда всё было уже хорошо, когда Аня лежала с ребёнком, и оба дышали ровно.

Он вошёл и остановился в дверях.

Смотрел.

Аня подняла на него взгляд — и увидела, что он плачет. Не пытается остановиться, просто плачет — тихо, не стесняясь.

— Иди сюда, — сказала она.

Он подошёл. Сел рядом. Посмотрел на маленькое красное сморщенное лицо в пелёнках.

— Он похож на тебя, — сказал он.

— Он похож сам на себя, — ответила Аня. — Он только появился.

Мальчик открыл глаза — тёмные, как все новорождённые, — и уставился в никуда с тем серьёзным выражением, с которым младенцы изучают новый для них мир.

— Как назовём? — спросил Максим.

Они договорились заранее — ещё месяц назад, тихим вечером, когда Аня лежала и они разговаривали о будущем так осторожно, как говорят о чём-то хрупком.

— Илья, — сказала Аня.

— Илья, — повторил Максим.

Леонид Петрович заглянул через час — проверить.

— Как вы? — спросил он Аню.

— Хорошо, — сказала она. Это было правдой — полной, без оговорок, впервые за очень долгое время.

— Он сильный, — сказал врач про мальчика. — Такое кислородное голодание, а уже орёт как положено. Характер, видимо.

— В папу, — сказала Аня.

Максим засмеялся — громко, не сдерживаясь. Они оба давно разучились смеяться громко, боясь спугнуть что-нибудь хрупкое.

Теперь было можно.

Утром ураган кончился. Лес за окном стоял мокрый и тихий, листья прибило к земле, воздух был свежим и холодным.

Аня смотрела в окно, держа Илью.

Она думала о детской комнате дома — стены цвета абрикоса, запылившиеся пинетки, колыбель из светлого дерева. Максим убрал паутину из угла ещё в мае, когда стало понятно, что на этот раз, кажется, получится.

Теперь колыбель дождалась.

— Ты не спишь? — тихо спросил Максим. Он задремал на кресле рядом, но сейчас открыл глаза.

— Не сплю.

— Страшно?

— Нет. — Аня посмотрела на сына. — Раньше было страшно. Сейчас — нет. Сейчас просто хорошо.

Илья спал, сжав крошечные кулаки — так крепко, будто держался за что-то важное.

Может, за жизнь. Она у него только началась.

За окном поднималось солнце — первое после урагана, робкое и чистое.