Я открыла глаза и почувствовала холод — странный, проникающий прямо в кожу черепа.
Моя рука потянулась к волосам — и нащупала гладкую, чистую поверхность.
В зеркале на меня смотрела чужая женщина. Те же глаза, та же морщинка между бровей — но без привычной седой гривы, которую я носила тридцать лет. Мои волосы лежали на подушке аккуратными прядями.
В дверь постучала Вика.
— Свекровь, через час выезжать в загс...
Она вошла без приглашения, как всегда. Замерла на пороге. На её лице промелькнуло что-то — триумф? Изумление? Она притворно ахнула, прижала руки к щекам.
— О боже! Что с вами случилось? Наверное, алопеция от стресса... бывает же такое у женщин...
Я посмотрела на неё в зеркало.
Она не знала, что я видела её три часа назад. В отражении шкафа, когда притворялась спящей.
И она не знала кое-что ещё.
— Вика, дорогая, — сказала я спокойно, — зови Серёжу. Нам нужно поговорить перед загсом.
— Зачем тебя беспокоить в такой день... ты лучше отдохни, я скажу, что ты заболела...
— Позови сына, — повторила я.
Серёжа вошёл через три минуты. Увидел меня — побледнел.
— Мама, что... что случилось с волосами?
— Это я тебе и хочу объяснить, — сказала я. — Сядь.
Вика стояла у двери — я видела, как она просчитывает варианты. Готовится плакать. Готовится говорить про «нервный срыв» и «пожилой возраст».
Я достала телефон. Открыла приложение.
— Две недели назад, когда я сказала, что хочу переписать квартиру на Серёжу, я поставила в спальне камеру. Не потому что подозревала что-то конкретное. Просто — почувствовала.
На экране телефона была запись. Три часа ночи. Вика входит в комнату с ножницами. Аккуратно, бесшумно. Работает методично — прядь за прядью, пока я «сплю».
Серёжа смотрел на экран и не говорил ничего.
— Это не алопеция, — сказала я. — Это твоя невеста.
Вика заговорила — быстро, горячо, про то, что это неправда, что запись смонтирована, что я сама это сделала, чтобы расстроить свадьбу.
Серёжа не смотрел на неё.
— Мама, — сказал он тихо, — зачем ей это?
— Завтра, — сказала я, — мы должны были ехать к нотариусу. Переоформлять квартиру. Если бы сегодня утром ты увидел меня такой и я вела бы себя неадекватно — а она, уверена, позаботилась бы, чтобы я вела себя именно так — у тебя были бы основания говорить о недееспособности. Понимаешь?
Серёжа медленно повернулся к Вике.
— Это правда?
— Серёжа, она тебя настраивает против меня с самого начала...
— Это правда? — повторил он.
Вика замолчала.
В номере было очень тихо.
— Квартира, — сказал Серёжа медленно, — которую ты просила переписать на нас обоих. Не на меня. На нас обоих. Сразу после свадьбы.
— Это нормально для семьи...
— Мы знакомы восемь месяцев.
Вика начала плакать. Красиво, профессионально — я видела такое у опытных женщин.
Серёжа смотрел на неё и молчал. Потом — на меня.
— Мама. Прости меня.
— Не за что пока, — сказала я. — Ты не знал.
— Я должен был видеть...
— Сынок, — я встала и подошла к нему, — ты влюбился. Это не преступление.
Вика вышла сама — когда поняла, что плач не работает. Хлопнула дверью.
Серёжа сидел на краю кровати и смотрел в пол.
— Свадьба...
— Отменяется, — сказала я просто. — Гостям можно сказать правду или придумать что-то. Это не важно.
— Мне важно.
— Тогда скажи правду. Люди поймут.
Я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение.
Честно говоря — лысая голова мне шла. Неожиданно.
— Мам, — Серёжа поднял голову, — ты как?
— Стригусь каждые три года, — сказала я. — Теперь просто раньше срока.
Он засмеялся — коротко, сквозь всё остальное.
Я убрала телефон.
Запись была отправлена на три адреса ещё ночью — сразу после того, как Вика вышла из комнаты и я открыла глаза. Адвокату, подруге и в облако. На случай, если понадобится.
Квартира осталась за мной.
Свадьбы не было.
А через полгода Серёжа позвонил и сказал, что познакомился с кем-то на работе.
— Ты её видела? — спросила я.
— Нет ещё. Хочу сначала сам понять.
— Хорошо, — сказала я. — Разберёшься — познакомишь.
— А ты опять камеру поставишь? — спросил он с усмешкой.
— Только если понадобится, — ответила я.
Не понадобилось.