— Бабуль, помочь до квартиры? Вы вон бледная какая.

— Помоги, сынок. Пятый этаж без лифта.

Он помог. Незнакомый парень из «Яндекс.Такси» помог мне, шестидесятидвухлетней женщине после полостной операции, доползти до квартиры. Подхватил под локоть, нёс пакет с вещами, ждал, пока я найду ключи трясущимися руками. На прощание сунул мне визитку:

— Если что — звоните. Бесплатно довезу.

Я закрыла дверь. Прислонилась лбом к холодному дерматину. И вот тогда заплакала. Первый раз за две недели.

А моя дочь Алина в это время лежала в Турции на шезлонге. Я знаю, потому что она утром выложила сторис: «Море лечит душу ». Душу ей лечило море. А меня в это время выписывали из шестьдесят восьмой больницы после удаления опухоли.

— Алин, — сказала я ей по телефону за день до операции. — Завтра в восемь утра режут. Ты бы приехала, а?

— Мам, ну ты что, маленькая? — голос у неё был раздражённый, как всегда, когда я о чём-то просила. — Тебе шестьдесят два, а не девяносто. Операция плановая, не сложная. Я путёвку три месяца назад купила, не сдавать же.

— Алин, мне страшно.

— Мам, не драматизируй. Я позвоню в воскресенье.

Не позвонила. Ни в воскресенье, ни в понедельник. Написала в среду в мессенджере: «Ну как ты там? Целую». Я ответила: «Жива». Она поставила сердечко.

А началось всё, наверное, лет пять назад. Когда мой Сергей умер. Инфаркт, прямо за рулём, чудом никого не сбил — успел съехать на обочину.

Алина на похоронах постояла, поплакала красиво — она вообще красиво плачет, на похоронах все говорили: «Какая дочка убитая горем». А через неделю после похорон пришла ко мне с кадастровым паспортом:

— Мам, давай оформим дарственную на квартиру. На меня. Так будет правильно. Папа бы хотел.

— Алин, мне пятьдесят семь. Я ещё жить буду.

— Ну и живи. Я что, выгоню тебя? Просто чтоб без волокиты потом.

— Я подумаю.

Думала пять лет. Алина напоминала. То намёками, то прямо. То подсовывала статьи: «Мам, смотри, опять старушку обманули чёрные риелторы». То рассказывала, как у её подруги мать в маразм впала и подписала всё какому-то «ухажёру».

— У тебя нет ухажёров, мам? — спрашивала она с фальшивым смешком.

— Какие ухажёры в моём возрасте, Алина. Перестань.

— Ну мало ли. Бабки одинокие — лёгкая добыча.

Я была для неё «бабкой». В пятьдесят восемь лет. С работы я тогда ещё не уволилась — сидела бухгалтером в проектном бюро.

Опухоль нашли случайно. На профосмотре. Доброкачественная, но большая, давила на соседние органы. Сказали — резать, не тяните.

В больницу я собралась сама. Сама собрала сумку: халат, тапочки, кружка, ложка, две бутылки воды. Сама дошла до метро. Сама легла на каталку. Сама очнулась в реанимации.

Соседка по палате, Тамара Ивановна, удивлялась:

— А родные-то где? Что ж никто не приходит?

— Дочь в командировке, — врала я.

— А, ну бывает. Моя вон каждый день, замучила уже.

Её дочь приносила котлеты, домашний морс, новые носки. Мужа Тамары Ивановны — тапочки на липучках, потому что наклоняться нельзя. Внучка нарисовала открытку: «Бабуля, выздоравливай!»

А мне никто ничего не приносил. Я ела больничную манку и пила воду из-под крана из бутылочки.

На пятый день после операции пришла санитарка Зоя — крепкая, шумная, с золотым зубом.

— Тебе чё, правда никто не нужен? Я родне твоей позвоню, давай номер.

— Не надо, Зоя. Никого нет.

— Прям так и нет?

— Прям так.

Зоя посмотрела на меня долго. Потом достала из кармана халата мандарин и положила на тумбочку.

— На. Витамин.

И ушла.

Я съела этот мандарин ночью. Тихо, под одеялом, чтобы не разбудить Тамару Ивановну. И ревела в подушку, как девчонка.

Дочь позвонила через месяц после моей выписки. Я уже сама ходила в магазин — медленно, держась за стенку в подъезде, но ходила. Швы сняли, я даже на работу собиралась выходить.

— Мамочка! — голос у неё был сладкий, как сгущёнка. — Ну как ты? Я загорела, представляешь, как шоколадка!

— Поздравляю.

— Мам, ты чего такая сухая? Обиделась, что ли?

— Нет, Алина. Я не обиделась. Я просто устала.

— Ну ладно, ладно. Слушай, я чего звоню. Я тут с Игорем поговорила — он юрист, ты помнишь — он сказал, что нам надо срочно решить с квартирой. А то мало ли что. Ты же сама понимаешь — возраст, операции эти твои. Давай уже оформим всё. Я в среду подъеду с документами.

Я замолчала. Долго.

— Алин. Дай уточню. Ты не приехала ко мне в больницу. Ты не позвонила после операции. Ты не спросила, как я добралась домой. Ты не привезла мне даже коробку конфет. Зато ты приедешь в среду с дарственной?

— Мам, ну не начинай. Я была в отпуске, я не могла…

— Ты могла. Ты не захотела.

— Мам, не драматизируй! — это её любимая фраза, я её ненавижу. — Я живой человек, я устала на работе, мне нужно было отдохнуть! Что ты как маленькая!

— Алина. Не приезжай в среду.

— Что?

— Не приезжай. Никогда.

— Мам, ты с ума сошла? Из-за квартиры этой дурацкой? Да подавись ты ею!

— Спасибо, дочь. Так и сделаю.

И положила трубку.

Руки тряслись. Не от слабости. От злости. Хорошая такая, чистая злость — будто наконец-то прорвало нарыв, который пять лет назад начал нарывать.

На следующий день я пошла к нотариусу. Не к Игорю-юристу, естественно. К чужой женщине, которую нашла по отзывам — Марине Викторовне, спокойной такой, в очках с тонкой оправой.

— Я хочу составить завещание.

— На кого оформляем?

И вот тут я задумалась. Дочь — единственная. Других родственников нет, мама умерла давно, сестёр-братьев не нажила.

— Марина Викторовна. А можно завещать… не родственнику?

— Конечно. Воля ваша.

Я вышла из нотариальной конторы. Села на лавочку у фонтана. Достала телефон. И впервые за месяц улыбнулась.

Достала из кошелька визитку. Помятую. С разводом от кофе.

«Артём. Яндекс.Такси. +7 (...)»

Нет, конечно, квартиру я ему не завещала. Не сошла же я с ума окончательно — чужому парню жильё дарить.

Я позвонила в фонд «Старость в радость». Тот самый, который домам престарелых помогает. Назначила встречу. И через две недели оформила завещание: квартира после моей смерти отходит фонду. С условием — деньги от продажи идут на сиделок для одиноких стариков. Чтобы хоть кому-то было кому мандарин принести.

Алина узнала через полгода. Случайно — её юрист Игорь, оказывается, по своим каналам проверял, не оформила ли я что-нибудь. Проверил. Оформила.

Она ворвалась ко мне без звонка. Красная, растрёпанная, в дублёнке нараспашку.

— Ты что наделала?! Ты совсем рехнулась?! Какой фонд?! Это МОЯ квартира! Папа её зарабатывал!

— Папа её зарабатывал для нас с ним. Не для тебя.

— Я единственная дочь! Я по закону наследница!

— По закону — да. По совести — нет. А я больше с законом, чем с тобой, договорилась.

— Я оспорю! Я в суд подам! Скажу, что ты невменяемая!

Я улыбнулась. Достала из ящика стола папку. В папке — справка от психиатра (специально сходила, заранее, не дура), заключение терапевта, видеозапись беседы с нотариусом, где я чётко и ясно объясняю своё решение.

— Оспаривай, Алин. Только знаешь что? Пока ты будешь оспаривать, я ещё лет двадцать проживу. Я теперь спортом занимаюсь. Скандинавская ходьба. И давление в норме. Так что ты, может, раньше меня уйдёшь. Береги себя, доча.

Она хлопнула дверью так, что штукатурка с косяка посыпалась.

А вечером ко мне пришла Тамара Ивановна — та самая, по палате. Мы за эти полгода подружились, созванивались, чаи гоняли. Она принесла пирог с капустой и бутылку «Рябины на коньяке».

— Ну что, рассказывай, как с дочерью.

Я рассказала.

Тамара Ивановна налила нам по рюмке. Чокнулись.

— Знаешь, Люсь, — сказала она, — я тебе так скажу. Дети — они как лотерея. Одним выпадает выигрыш, другим — пустой билет. Но билет ты уже купила, обратно не вернёшь. Так хоть не плачь над ним.

— Я не плачу, Тамар. Я наконец-то живу.

За окном тихо падал первый снег. На плите свистел чайник — старый, эмалированный, ещё с Сергеем покупали. На стене тикали часы «Янтарь». А на холодильнике висел магнитик из больницы — мне его Зоя-санитарка подарила, когда я выписывалась. «Жизнь продолжается» — было написано на нём кривыми буквами.

Продолжается, Зоя. Ещё как продолжается.