Они не собирались штурмовать вершину.

Никто не штурмует Кайлас просто так — это священная гора, и тибетцы предупреждают: выше линии снегов можно идти только с чистыми мыслями. Иначе гора «пережуёт» тебя, как старый жернов — пшеницу.

Анна и Вероника приехали в Тибет из Новосибирска в сентябре прошлого года. Крепкие, спортивные — Алтай, Хибины, несколько сезонов в горах. Они смеялись над табличками «Запретная зона для иностранцев».

— Мы же не иностранцы, мы — русские, — сказала Анна местному проводнику, когда тот отказался вести их выше 6000 метров.

Лобсанг, пожилой тибетец, плеснул им вслед чай с ячьим маслом и прошептал молитву.

Девушки ушли сами.

Их не было трое суток.

На четвёртые сутки пилот спасательного вертолёта увидел пятно на северо-западном склоне. Ярко-оранжевая палатка, разорванная в клочья, будто внутри взорвалась граната. Рядом, на снегу, лежали две фигуры.

Обе были живы.

Это само по себе было необъяснимо — три ночи выше 6500 метров, без укрытия, при температуре минус двадцать пять. Обморожения третьей степени на руках и ступнях. Следы острой горной болезни: отёк лёгких, спутанность сознания. Но — живы.

Вероника смогла говорить уже в вертолёте. Анна — только на вторые сутки в больнице Лхасы.

Их показания совпали почти дословно. Это удивило врачей — при такой степени гипоксии галлюцинации у разных людей обычно не совпадают.

Первые сутки прошли нормально. Они поднялись выше, чем планировали, разбили лагерь. Ночью поднялся ветер — сильный, но не ураганный, ничего особенного для этих высот.

На вторые сутки начались странности.

— Я потеряла время, — рассказывала Вероника. — Не сон. Просто — была ночь, и вдруг снова ночь, и Аня говорит, что прошёл день. Я не помню этот день вообще.

Анна описывала то же самое, но иначе:

— Я помню день. Мы шли. Только я не могла понять — куда. Не вперёд и не назад. Мы ходили кругами. Я видела собственные следы. Я понимала, что мы кружимся, но остановиться не могла. Как будто не я принимала решение идти.

Спасатели, когда осматривали место, отметили: следы вокруг палатки действительно шли по кругу. Большому, радиусом метров триста — снова и снова, одни поверх других, несколько слоёв.

На третьи сутки палатка была разорвана.

Обе говорили одно: они не помнят, как это произошло. Они были внутри, потом снаружи. Ткань лежала разорванная. Никакого ветра в тот момент не было.

Вероника добавила тихо, уже под конец второго интервью:

— Там было что-то ещё. Я не знаю, как это назвать. Не человек. Не зверь. Просто — присутствие. Очень большое. Очень старое. Равнодушное.

Врач записал: «Диссоциация, спутанность сознания на фоне гипоксии». Это было разумное объяснение. Гипоксия делает с мозгом страшные вещи — создаёт ощущение присутствия, искажает время, стирает память.

Лобсанг, когда ему рассказали, только кивнул.

— Гора не злая, — сказал он. — Она просто большая. Она не видит нас. Мы для неё — как мухи. Она не убивала их. Она просто была.

— Тогда что порвало палатку? — спросил переводчик.

— Ветер. Камень. Их собственный страх. — Он пожал плечами. — Какая разница? Важно, что она отпустила их.

Анна и Вероника вернулись в Новосибирск через три недели — после лечения, после восстановления. Анна потеряла три пальца на левой руке — обморожение было слишком глубоким.

Вероника написала потом в своём блоге одну запись — короткую, без фотографий:

«Мы думали, что гора — это просто гора. Очень большая, очень красивая, очень опасная. Но когда лежишь на снегу и не можешь двигаться, и над тобой эта чернота, полная звёзд, понимаешь, что гора — это не то, что ты думал. Она не враг. Она просто существует на другой частоте. Нас туда не приглашали. Мы вломились. И она нас выплюнула. Это, наверное, и было милосердием».

Лобсанг до сих пор живёт у подножия Кайласа. Каждое утро выходит на тропу паломников и смотрит на северный склон.

Говорит, что гора каждый год выплёвывает по несколько таких туристов.

— Хорошо хоть живыми, — добавляет он. — Раньше не всегда.