22 августа 1958 года. Северный край. Отдаленный район.

Максим Трофимович Корнилов шёл по еле заметной тропе через кедровник. 39 лет. Спина прямая, походка уверенная.

 
За плечами рюкзак с добычей. Три соболя. Хорошие шкурки.

Они принесут деньги. В руках старая двустволка 54-й модели. Оружие потертое, но надёжное.

Он охотник-промысловик. Двенадцать лет бьёт зверя в этих краях. Знает лес, как свои пять пальцев.

Август выдался жарким. Солнце палило. Комары звенели тучами.

Максим шёл уже третий день от своей промысловой избы. Углубился в лес дальше обычного. Следил за соболями.

Добыл трёх. Хватит. Теперь возвращаться надо.

Но маршрут выбрал новый. Короткий. Через хребет.

По карте выходило на 15 километров меньше. Решил рискнуть. К вечеру вышел на странное место.

Поляна среди густого леса. Ровная, ухоженная. На поляне огород.

Картошка, морковь, капуста рядами. Всё аккуратно, прополото. В центре поляны изба.

Добротная, из толстых брёвен. Крыша тёсом крыта. Окна маленькие, с резными наличниками.

Из трубы дым идёт. Максим остановился. Жильё.

Здесь, в ста километрах от ближайшего посёлка. Он двенадцать лет лес обходит. Про эту избу не знал.

Кто тут живёт? Подошёл ближе. Огород возле избы ухожен по-женски, цветы растут.

Бархатцы, настурции. Бельё на верёвке сушится. Сарафаны, рубахи, платки.

Всё старинное, домотканое. На крыльце лукошко с ягодами. Черника.

Максим поднялся на крыльцо, постучал. Тишина. Постучал громче.

Внутри заскрипели половицы. Потом раздался голос женский, тихий. «Кто там?»

«Путник. Заблудился. Дайте попить попросить».

Повисла долгая пауза. Потом засов отодвинулся. Дверь приоткрылась.

В щели показалось лицо девушки. Молодой, лет двадцати. Глаза серые, испуганные.

Платок повязан по-старинному, под горло. «Ты кто?» — спросила она. «Максим, охотник».

«Промышляю тут. Первый раз вашу избу вижу. Кто вы?»

Девушка молчала, смотрела на него недоверчиво. Потом обернулась, сказала кому-то в глубине избы. «Феврония, тут мужик, говорит — охотник».

Послышались шаги. К двери подошла другая женщина. Постарше, лет двадцати семи.

Лицо строгое, красивое, с правильными чертами. Глаза темные, умные. Одета в длинный сарафан, волосы под платком.

«Здравствуй, человече!» — сказала она ровно. «Я Феврония, а это Дуня. Заходи, коли с миром».

Максим вошел. Изба просторная, чистая. Пахла хвоей, медом, воском.

В красном углу иконы, старые, потемневшие. Лампадка горит. За столом сидели еще две женщины.

Обе молодые. Одна в белом платке, худая, с тонкими пальцами. Вторая полнее, румяная, с добрым лицом.

Обе смотрели на Максима настороженно. Феврония кивнула на лавку. «Садись».

«Это Агафья, — показала на худую. — А это Настасья». «Мы тут живем, вчетвером».

Максим сел, снял шапку. Оглядел избу. Все старинное, как в музее.

Прялка в углу, ткацкий стан, полки с книгами старопечатными. На полках банки с вареньем, медом, травами сушеными. Чисто, небогато.

«Вы кто будете?» — спросил Максим. «Староверки», — Феврония кивнула. «Поморского согласия».

«Отцы наши из Выговской пустыни родом. Прадеды еще при старом церковном расколе в леса ушли. Мы здесь скит держим».

Максим понял. Староверы, старообрядцы. Те, кто от церковной реформы в семнадцатом веке откололись, в леса ушли.

По старым обрядам живут. В северных лесах их много было. Но после революции светские власти гнали, закрывали скиты, арестовывали.

Прежний правитель особенно лютовал. Максим слышал, что в пятидесятых годах новая волна гонений прошла. Очередная государственная антирелигиозная кампания.

«Одни живете?» — спросил он. «Без мужиков?» Феврония опустила глаза.

«Одни. Мужики у нас были. Отцы наши, братья».

«Всех в 1955 году забрали. Органы пришли. Скит разорили».

«Мужчин увезли. Дали по пять лет. В лагерях они теперь».

«Старики у нас были. Отец Пантелей, матушка Анфиса, матушка Марфа. Померли в 1956 и 1957».

«Остались мы, четыре девки. Живем как можем». Максим молчал.

Смотрел на четырех женщин. Молодые все, красивые. Живут в глуши, одни, без мужчин.

Три года уже. Как они выживают? «Чем кормитесь?» — спросил он.

Настасья ответила. Голос у нее был мягкий, певучий. «Огород садим, ягоду, грибы собираем».

«Мед у нас, пчелы в колодах. Корову держали, да волки зарезали зимой. Кур держим, хлеб сами печем из муки, что запасли».

«Мука кончается. Будем лепешки из желудевой муки стряпать. Знаем как, прадеды учили».

Агафья добавила тихо: «Молимся много, Господь не оставляет». Максим кивнул. Достал флягу с водой, попил, поставил на стол.

Феврония принесла ковш с квасом, хлеб ржаной, мед в глиняной плошке. «Вкуси, путник, хлеб-соль». Максим поел.

Квас хороший, кислый, хлеб душистый, мед темный, густой, гречишный. Женщины сидели молча, смотрели на него. Максим чувствовал их взгляды, неловко было.

Доел, вытер рот рукой, встал. «Спасибо за хлеб-соль, пойду, далеко мне еще». Феврония встала тоже.

«Подожди, Максим, мне слово до тебя есть». Максим остановился. Феврония подошла ближе, посмотрела ему в глаза.

«Ты женат?» Максим опешил. «Был, развелся, жена в город ушла, три года назад».

«Один теперь». Феврония кивнула. «Дети?»

«Не было». Феврония помолчала, потом тихо сказала. «Максим, нам нужна помощь, божья помощь».

«Мы тут вчетвером, без мужика, три года уже. Скит наш вымирает, мы последние. Если мы помрем, род наш прекратится».

«Триста лет предки наши в лесах жили, веру хранили, а мы последние». Максим молчал, не понимал, к чему она клонит. Феврония продолжала.

«Нам нужен мужик, чтобы род продолжить, детей родить. Ты понимаешь?» Максим понял.

Кровь отлила от лица. «Вы что, предлагаете?» Феврония смотрела прямо, не отводя глаз.

«Останься с нами, будь нам мужем. Всем четверым, по очереди, как Бог велит. Мы родим тебе детей, род продолжим, скит восстановим».

«А ты будешь с нами жить, хозяйством заниматься, охотиться. Мы тебя обихаживать будем, кормить, одевать, любить. Все по-честному, по совести».

Максим стоял как громом пораженный. Четыре женщины смотрели на него. Феврония строго, Агафья робко, Настасья с надеждой, Дуня с любопытством.

Они серьезно предлагают ему стать мужем для всех четверых, родить детей, жить с ними. Максим попятился к двери. «Вы с ума сошли? Я не могу, это же… Как это?»

«Четыре жены — это грех!» Феврония покачала головой. «В Писании сказано, плодитесь и размножайтесь».

«Царь Давид имел жен много и Соломон. Бог не осудил, а у нас нужда, род спасти надо. Бог простит, коли ради жизни».

Максим мотнул головой. «Не могу, извините, это безумие». Он развернулся, вышел из избы, быстро пошел к лесу.

Оглянулся, Феврония стояла на крыльце, смотрела вслед, не окликала. Максим углубился в лес, шел быстро, почти бежал. Сердце колотилось.

Четыре женщины. Молодые, красивые. Предлагают себя, всех четверых, родить детей, жить с ними.

Это же мечта любого мужика. Но как это? Он же не мусульманин, не султан.

Как с четырьмя жить? И потом, он же охотник, вольный человек, лес его дом. Зачем ему семья, дети, хозяйство?

Он же от этого всего сбежал три года назад, когда жена Галина ушла. Зачем снова в ярмо лезть? Но пока шел, думал.

Вспоминал лица женщин. Феврония, строгая, умная. Агафья, тихая, нежная.

Настасья, добрая, румяная. Дуня, молодая, любопытная. Все красивые, все одинокие.

Живут в глуши, одни, без защиты, без мужика. Три года уже. Как они выживают?

Волки есть, медведи, люди бродячие. Одним женщинам опасно. И потом, они правы.

Род их вымирает. Триста лет староверы в лесах жили, веру хранили. А теперь последние четыре девки.

Если они помрут, все, конец, никого не останется. Разве это правильно? Максим остановился.

Стоял, думал, потом развернулся, пошел обратно к избе. Но чтобы понять, почему он принял решение, которое принял, надо знать его историю. Кем он был?

Откуда пришел? И почему три года назад оказался один в лесу? Максим Трофимович Корнилов родился в 1919 году в отдаленном поселке Северного края.

Отец Трофим работал лесорубом, мать Евдокия держала хозяйство. Семья из пяти человек. Родители, Максим, сестра Анна, брат Иван.

Жили небогато, но крепко. Отец не пил, мать строгая была, детей воспитывала в труде. Максим с детства в лесу рос.

Отец брал с собой на заготовки, учил лес рубить, ориентироваться, зверя выслеживать. К четырнадцати годам Максим мог неделю в лесу прожить один. Без компаса, без карты.

Тропы знал, ягоды, грибы, где вода, где зверь водится. В 1937 году, когда Максиму было восемнадцать, отца арестовали. Дали срок по статье за антигосударственную агитацию.

Кто-то донес, что Трофим в лесу ругал коллективные хозяйства. Дали десять лет северных лагерей. Больше Максим отца не видел.

Мать сказала, что умер в 1940-м от истощения. Максима не тронули. Призвали в армию в 1939-м.

Служил на восточных рубежах, в пограничных войсках. В 1941-м началась война. Но на западный фронт не отправили.

Держали на востоке на случай внешней угрозы. Только в 1945-м, в августе, воевал с восточной армией на границе. Две недели боев, противник капитулировал.

Максим получил медаль за победу в восточной кампании. Вернулся домой в 1946-м. Дома мать умерла в 1943-м от голода.

Сестра Анна вышла замуж, уехала в крупный город. Брат Иван погиб на фронте в крупном сражении в 1942-м. Максим остался один.

Устроился лесорубом, как отец. Работал, жил в общежитии, пил по выходным, гулял с девками. В 1950-м году на танцах познакомился с девушкой Галиной.

Галина Михайловна, 22 года, красивая, веселая, работала продавщицей в сельмаге. Максим влюбился. Ухаживал полгода, сделал предложение.

Галина согласилась. Женились в 1951-м. Скромно, без размаха.

Сняли комнату в бараке, начали жить. Поначалу хорошо было. Галина готовила вкусно, дом держала в чистоте.

Максим работал, деньги приносил, не пил особо. Детей хотели, но не получалось. Три года пытались, ничего.

Пошли к врачу. Врач сказал, у Галины бесплодие от перенесенной болезни в детстве. Детей не будет никогда.

Это их сломало. Галина плакала месяцами. Максим пытался утешить, говорил, ничего, проживем вдвоем.

Но Галина не утешалась. Хотела детей страстно. А тут еще подруги ее рожали одна за другой.

Галина видела чужих детей и рыдала. К 1955 году Галина изменилась. Стала злой, язвительной.

Упрекала Максима. «Ты виноват, что я бесплодная. Может, ты импотент».

Максим молчал, терпел. Но терпение кончилось, когда Галина начала пить. Водку покупала, пила днем, когда Максим на работе.

Приходил домой, она пьяная, дом грязный, еды нет. Максим пытался отучить, бутылки прятал, деньги не давал. Галина скандалила, кричала, била посуду, соседи жаловались.

Максим стыдился. В 1955 году Галина познакомилась с мужиком, шофером Виктором. Тот возил ее на машине в город, покупал выпивку, начался роман.

Максим узнал, устроил Виктору разборку. Тот извинился, обещал не лезть, не сдержал. В 1956 году Галина сказала Максиму: «Я ухожу к Виктору, он меня в город забирает».

«Будем жить там, ты мне не нужен. Ты скучный, бедный, деревенский, а он веселый, с деньгами». Максим пытался удержать, Галина плюнула.

«Отпусти, все равно я бесплодная, от меня толку нет». Собрала вещи, уехала с Виктором. Максим остался один, в 37 лет, без жены, без детей, без семьи.

Он запил, месяц пил не просыхая. Уволили с работы, выгнали из общежития. Жил у знакомых на полу, за бутылку.

Так бы и спился, но помог случай. Осенью 1956 года встретил старого знакомого, Трофима Савельевича Ефимова. Трофим, 60 лет, охотник-промысловик.

Жил в лесу, бил соболя, продавал шкурки. Зарабатывал неплохо, жил один, вольно. Увидел Максима пьяным, пригласил к себе в избу промысловую.

«Макс, брось пить, пошли со мной в лес, научу охотиться. Будешь деньги зарабатывать, жить по-человечески». Максим согласился, поехал с Трофимом.

Прожил с ним зиму 1956-1957 года. Учился охотиться, Трофим учил ставить капканы, выслеживать зверя, снимать шкурки, консервировать. К весне Максим стал неплохим охотником, заработал первые деньги – триста монет за зиму, неплохо.

В 1957 году Трофим предложил. «Макс, хочешь свою избу? Есть тут в лесу старая промысловая заимка, брошенная».

«Если починишь, можешь жить, твоя будет». Максим согласился. Нашли избу полуразвалившуюся, но крепкую.

Максим за лето починил. Крышу перекрыл, печь сложил, окна вставил, осенью вселился. Стал охотником-промысловиком.

Один, в лесу, в ста километрах от ближайшего поселка. Прожил так два года – 1957-1958. Бил соболя, норку, лису.

Шкурки сдавал скупщикам в поселке, получал деньги. Жил скромно, но вольно. Никто не командует, никто не упрекает, никто не бросает.

Лес не предает, он честный. Дашь труд – даст пищу, не дашь – умрешь. Просто и понятно.

Максим привык к одиночеству. Говорил с деревьями, с белками, с лосями. Читал книги, которые Трофим привозил.

Курил трубку у печи, слушал, как ветер в вершинах сосен шумит. Не скучал. Думал, что так и проживет.

Один, до старости. Умрет в лесу, звери съедят. Нормальная смерть для охотника.

И вот, 22 августа 1958 года, он нашел избу со староверками. Четыре женщины предложили ему стать их мужем, родить детей, жить с ними. Максим шел обратно к избе и думал.

Зачем? Зачем ему это? Он же свободен.

Зачем снова в семью, в хозяйство, в обязательства? Но другая мысль крутилась. А зачем свобода, если ты один?

Что толку жить в лесу, если некому передать жизнь? Дети — это продолжение. Род.

Память. И еще. Женщины беззащитны.

Одни в глухом лесу. Кто их защитит? Волки, медведи, бродяги.

Одним им не выжить. А если он не поможет, они помрут. Четыре молодые жизни угаснут.

Разве это правильно? Максим дошел до избы под вечер. Феврония сидела на крыльце, молилась по четкам.

Увидела его, встала. «Вернулся». Максим кивнул.

«Вернулся. Думал. Согласен».

«Но на условиях». Феврония смотрела внимательно. «Говори».

«Я буду жить с вами, охотиться, хозяйство вести, вас защищать. Буду вам мужем, всем четверым, как вы просили. Рожайте детей, сколько Бог даст».

«Но я не старовер. Я окрещен по официальному обряду. Не знаю ваших обычаев, молитв».

«Буду ли я вам подходить?» Феврония улыбнулась. Впервые улыбнулась.

«Научим. Примем тебя по нашему обряду. Окрестим заново, по-старому».

«Станешь наш. А ты согласен?» Максим кивнул: «Согласен»…

Феврония подошла. Взяла его за руку. «Тогда заходи».

«Ты теперь здесь хозяин». Максим вошел в избу. Агафья, Настасья и Дуня встали.

Смотрели на него. Феврония сказала: «Сестры, это Максим. Он остается с нами».

«Будет нам мужем. Примем его по обряду. Окрестим, благословим».

«А он будет нам заступник, кормилец, отец детям нашим будущим». Агафья, Настасья и Дуня подошли. Каждая поклонилась Максиму в пояс.

Максим смутился. «Не надо кланяться. Я обычный мужик».

Феврония покачала головой. «Нет, ты для нас спаситель. Бог тебя послал».

«Мы три года молились, просили Господа, чтобы мужика послал. И вот ты пришел. Это знак».

Максим промолчал. Ему было неловко, странно. Четыре женщины смотрели на него, как на святого.

А он грешник, бывший алкоголик, разведенный, не верующий толком. Но Феврония взяла его за руку, повела к столу. «Садись, ужинать будем, а завтра начнем обряд».

Обряд принятия Максима в общину длился три дня. Феврония, как старшая и самая ученая, проводила. Она знала старообрядческие книги, обряды, молитвы.

Училась у отца Пантелея, старого наставника общины, который умер в 1956 году. Первый день очищения. Максим мылся в бане, которую девушки натопили.

Феврония читала над ним молитвы, окропляла святой водой. Максим стоял голый по пояс, слушал незнакомые слова на церковнославянском. Непонятно, но торжественно.

Второй день крещения. Феврония повела Максима к речке в лесу. Там, в заводи, окрестила его заново, по-старообрядчески, с троекратным погружением.

Вода ледяная, август, но в северном лесу речки холодные. Максим окунался трижды, Феврония читала молитвы. Агафья, Настасья и Дуня стояли на берегу, пели духовные стихи.

Голоса у них были чистые, высокие, как у ангелов. Третий день венчания. Максима обвенчали со всеми четырьмя сразу.

Обряд необычный. Феврония придумала сама, ссылаясь на Ветхий Завет. Царь Соломон имел жен семьсот и наложниц триста.

Бог не осудил. А у нас четыре жены одному мужу. Меньше, стало быть, допустимо.

Обряд провели в избе, перед иконами. Феврония читала молитвы, надела Максиму на шею крест медный, старинный. Потом каждая из четырех девушек подходила, брала Максима за руку, целовала в щеку, говорила: «Принимаю тебя мужем своим пред Богом и людьми».

Максим отвечал: «Принимаю тебя женой моей». Так Максим Трофимович Корнилов стал мужем четырех женщин. Февронии Саввичны Устиновой, Агафьи Семеновны Сафиной, Настасьи Федоровны Рыбаковой и Евдокии Петровны Ермаковой.

После венчания был скромный пир. Настасья испекла пироги с черникой, Агафья сварила медовуху из меда и трав, ели, пили, пели духовные песни. Максим сидел во главе стола, смотрел на четырех жен и не верил, что это правда.

Вечером Феврония подошла к нему, тихо сказала: «Максим, ты должен решить, с кем первую ночь проведешь, выбери». Максим растерялся. «Не знаю, как выбрать, все вы хорошие».

Феврония улыбнулась. «Тогда я решу. Первая ночь со мной, я старшая, мне положено».

«Потом по очереди. Агафья, Настасья, Дуня. И так по кругу, согласен?»

Максим кивнул: «Согласен». В ту ночь Феврония пришла к Максиму. Он лежал на широких нарах, которые девушки застелили новым тулупом.

Феврония легла рядом тихо, скромно. Максим обнял ее неуверенно. Она прижалась, шепнула.

«Не бойся, я знаю, что делать. Мать меня учила перед тем, как умерла. Говорила, когда муж придет, будь ему покорна, ласкова, терпелива».

Максим гладил ее по волосам, по спине. Волосы у Февронии были длинные, темные, пахли травами. Кожа теплая, гладкая, он целовал ее в шею, в плечи, в губы.

Феврония отвечала, робко, но искренне. Утром Максим проснулся, Феврония лежала рядом, смотрела на него. «Теперь ты мой», — сказала она тихо.

«И я твоя навсегда». Максим кивнул. «Понял, назад дороги нет».

Следующие три ночи он провел с Агафьей, Настасьей и Дуней. Каждая была другой. Агафья тихая, нежная, боялась причинить боль.

Настасья веселая, ласковая, шептала нежные слова. Дуня робкая, стеснялась, но любопытная. Максим привыкал.

Он понял, что четыре жены — это не просто четыре женщины. Это четыре разных мира, каждая со своим характером, настроением, отношением. С Февронией он чувствовал уважение, даже благоговение.

С Агафьей — нежность, заботу. С Настасьей — радость, тепло. С Дуней — игривость, молодость.

Они дополняли друг друга. Феврония строгая, главная, решает важные вопросы. Агафья тихая, рукодельница, шьет, ткет, вышивает.

Настасья веселая, хозяйка, готовит, печет, поет. Дуня молодая, помощница, все подает, убирает, слушается старших. Максим начал работать.

Охотится, как раньше, но теперь не для себя одного, для семьи. Ставил капканы на соболя, бил лису, норку. Шкурки копил, раз в месяц ездил в поселок, сдавал скупщикам.

Деньги тратил на муку, соль, керосин, спички. То, что не могли сами вырастить. Первые месяцы были непростыми.

Максим привыкал к новой жизни. Четыре женщины, четыре характера, четыре пары глаз, которые следят за каждым его движением. Он чувствовал ответственность огромную.

Раньше отвечал только за себя, теперь за пятерых. Феврония была строгой, но справедливой. Она распределяла обязанности, следила за порядком, решала споры.

Когда Максим приходил с охоты усталый, она встречала его у порога, брала рюкзак, говорила: «Иди отдохни, я разберу». Вечером приносила ужин на нары, садилась рядом, спрашивала о дне. Максим рассказывал, какого зверя видел, где ставил капканы, что планирует завтра.

Феврония слушала внимательно, давала советы. Она хоть и женщина, но в лесу разбиралась, отец учил. По ночам с Февронией Максим чувствовал себя не просто мужем, а партнером, равным.

Она не прислуживала, а разделяла. Они лежали на нарах, обнявшись, говорили о будущем. Феврония мечтала.

«Представляешь, Максим, лет через десять тут детей будет бегать. Десять, пятнадцать. Община возродится».

«Мы построим еще избы, часовню, школу. Будем жить, как жили предки». Максим гладил ее по волосам: «Будет так, Феврония, обещаю».

Агафья была полной противоположностью Февронии. Тихая, робкая, стеснительная. Первую неделю боялась даже подойти к Максиму.

Говорила шепотом, отводила глаза. Максим понял, надо быть нежным, терпеливым, не торопить. Он приходил к Агафье с подарками.

Приносил из леса цветы редкие, камешки красивые, перья птиц. Агафья принимала, краснела, благодарила. Постепенно оттаивала, начала разговаривать…

Рассказывала о своем рукоделии. Как вышивает, как ткет. Показывала работы: рубашки, полотенца, платки.

Максим восхищался: «Агафья, ты мастерица. Руки золотые». Агафья светлела от похвалы.

По ночам она была нежной, ласковой. Обнимала Максима так, будто боялась, что он исчезнет. Шептала: «Спасибо, что ты есть».

«Я думала, всю жизнь одна проживу. А ты пришел». Максим целовал ее в лоб.

«Я никуда не денусь, Агафья. Я с вами навсегда». Настасья была веселой, жизнерадостной.

Она единственная из четверых не боялась Максима, не стеснялась. С первого дня называла его просто Макс. Шутила, смеялась.

Она готовила лучше всех. Пироги, щи, кашу, блины. Максим приходил с охоты, а на столе уже стоит еда горячая, ароматная.

«Макс, садись, ешь, пока горячая!» — кричала Настасья. Максим ел, нахваливал. Настасья сияла.

По вечерам она пела. Голос у нее был звонкий, чистый. Пела духовные стихи, народные песни.

Максим слушал, курил трубку, расслаблялся. После тяжелого дня пение Настасьи было как бальзам на душу. По ночам с Настасьей было тепло, радостно.

Она обнимала Максима крепко, смеялась, шутила даже в постели. Максим удивлялся: «Настасья, ты никогда не грустишь?» Она качала головой.

«Зачем грустить? Жизнь одна, надо радоваться каждому дню. Господь дал тебя нам».

«Это счастье. Буду радоваться». Дуня, младшая, была любопытной, игривой. Ей всего двадцать лет, почти ребенок еще.

Она задавала Максиму миллион вопросов. Про город, про войну, про охоту, про мир за лесом. Максим отвечал терпеливо.

Дуня слушала, глаза горят, рот открыт. «Макс, а правда, что в городе дома в пять этажей?» «Правда, Дуня».

«А машины ездят сами, без лошадей?» «Ездят». «Хочу увидеть».

Максим улыбался: «Когда-нибудь увидишь». По ночам Дуня была робкой, стеснялась, но любопытство брало свое. Она задавала вопросы даже здесь.

«Макс, а у тебя раньше жена была? Она красивая?» Максим вздыхал.

«Была. Красивая. Но ушла».

«А мы красивые?» «Красивые, Дуня, все четверо». Дуня довольно кивала, прижималась.

Максим понял, что четыре жены — это четыре мира. Он путешествовал между ними каждые четыре ночи. С Февронией говорил о серьезном, о будущем, с Агафьей нежничал, успокаивал, с Настасьей веселился, смеялся, с Дуней играл, отвечал на вопросы.

Все разные, но все важные. Он любил каждую по-своему. Еще он работал по хозяйству.

Чинил избу, крышу укреплял, окна конопатил. Баню построил новую, большую, дрова рубил, поленницу сложил на зиму. Забор вокруг огорода поставил от зверя, корову купил в поселке хорошую, дойную, привел в скит, держали в сарае, молоко появилось, масло, творог.

Осенью 1958 года Максим построил большой стол в избе, длинный, на восемь человек. Думал, детей будет много, надо готовиться. Феврония одобрила: «Правильно думаешь, скоро Бог даст, за этим столом семья вся соберется».

Каждый вечер они ужинали все вместе, Максим во главе стола, Феврония справа, старшая жена, Агафья, Настасья, Дуня. Ели молча, как положено в старообрядчестве. После ужина Феврония читала вслух из Псалтыри, Максим слушал, привыкал к церковнославянским словам.

Девушки работали тоже: огород, еда, хозяйство, плюс молитвы. Каждый день, по часу, утром и вечером читали Псалтырь, пели стихи духовные, клали поклоны. Максим поначалу не участвовал, стоял в сторонке, но Феврония сказала: «Ты теперь наш, должен с нами молиться, учись».

Максим учился. Феврония давала ему книги старопечатные, объясняла слова непонятные. Книги были тяжелые, с буквами странными, с титлами над словами.

Максим читал медленно, водил пальцем по строчкам, как школьник. Феврония терпеливо поправляла: «Титла над словом — это сокращение, надо знать, как читать». Максим запоминал.

Через месяц уже читал без запинок. Через два месяца выучил наизусть несколько молитв. Феврония хвалила: «Молодец, Максим, быстро учишься, видно, Бог помогает».

Максим постепенно привык. Через полгода он молился, не задумываясь. Вставал утром, шел к иконам, крестился двумя перстами, как староверы, клал поклоны, читал молитвы.

Это стало частью жизни, как еда, как сон, как охота. Он принимал веру не умом, а сердцем, не понимал богословских тонкостей, но чувствовал — здесь в этой избе с этими женщинами есть что-то правильное, чистое. Они молились искренне, жили честно, трудились не покладая рук.

Никого не обманывали, не воровали, не злились. Просто жили, как жили их предки триста лет — в лесу, в тишине, с Богом. Максим проникся этим.

Он, бывший алкоголик, разведенный, озлобленный на мир, нашел здесь покой. Глухой лес, изба, четыре жены, молитва, труд. Просто, но крепко.

Осенью 1958 года Феврония объявила, что беременна. Максим обомлел. Ребенок.

У него будет ребенок. В 39 лет. От жены Галины детей не было, она бесплодная.

А тут Феврония беременна после двух месяцев. Девушки радовались. Агафья, Настасья и Дуня обнимали Февронию, целовали, поздравляли.

Максим сидел, не мог поверить. Феврония подошла, положила руку на его плечо. «Радуйся, Максим, это Божье благословение, первенец у нас будет».

Максим встал, обнял ее крепко. «Спасибо, Феврония. Ты… ты подарила мне то, чего я не чаял».

«Я думал, никогда не буду отцом». Феврония гладила его по спине: «Будешь. И не один раз».

«У нас всех четверых дети будут». Так и вышло. Через месяц забеременела Агафья.

Максим обнимал ее, когда она сказала. Агафья плакала от счастья: «Я боялась, что Бог меня накажет за грехи какие-то. Но нет, он простил, дал ребенка».

Максим утешал: «Какие грехи, Агафья? Ты святая почти. Чище тебя нет».

Потом забеременела Настасья. Она объявила это весело за ужином громко. «Макс, у меня новость, я тоже беременна».

Максим чуть не подавился кашей. Настасья смеялась, обнимала его. «Радуйся, третий ребенок будет!»

Потом Дуня. Она подошла к Максиму робко, шепнула на ухо: «Макс, я, кажется, тоже того». Максим обнял ее, поцеловал в лоб.

«Поздравляю, Дуня. Теперь у нас четверо будет». К зиме 1958 года все четверо жены Максима были беременны.

Живот у Февронии уже заметный, округлый. У остальных начинался. Максим смотрел на них и не мог поверить.

Четверо женщин носят его детей одновременно. Это же чудо! Он работал не покладая рук.

Готовил избу к зиме, к родам. Дрова рубил горами, чтобы хватило. Еды запасал.

Мясо сушеное, рыбу соленую, грибы маринованные, ягоды моченые. Муку купил в поселке мешками, на все роды. Соль пудами, керосин ведрами для ламп.

Максим понимал, что зима будет трудная. Четверо беременных женщин, потом роды. Роды вдали от цивилизации, без врачей, без больницы.

Только Агафья знает, как принимать. Мать ее повитухой была. Но одна Агафья на четыре родов?

Надо все предусмотреть. Он построил полати широкие для родов, застелил мягкими тулупами. Запас чистые тряпки для пеленок, простыни.

Сделал четыре колыбельки из кедра, резные, красивые. Качал пустые колыбельки, представлял, как будут лежать в них младенцы, его дети. Зимой 1958 года Максим почти не охотился.

Сидел в избе, ухаживал за женами, топил печь жарко, чтобы тепло было. Готовил еду, носил воду, колол дрова. Девушки берегли силы, меньше работали…

Феврония читала ему вслух жития святых, рассказы о праведных женщинах, которые рожали в муках, но радовались. Настасья пела колыбельные, готовясь. Дуня вязала пинетки для будущих детей, маленькие, из мягкой шерсти.

Агафья готовилась принимать роды. Перечитывала старые записи матери, где описаны все этапы родов, что делать, если осложнение. Готовила инструменты: ножницы, нитки, тазы, воду кипяченую.

Максим помогал, учился. Феврония сказала: «Макс, ты должен быть рядом. Если что-то пойдет не так, Агафья одной не справится».

«Ты мужчина, сильный, поможешь». Максим кивнул, хоть и боялся. Роды — это женское дело.

Но выбора нет, он должен. В марте 1959 года начались роды у Февронии. Ночью она проснулась в схватке.

Разбудила Максима: «Началось». Максим вскочил, побежал будить Агафью. Та быстро оделась, пришла.

Уложила Февронию на полати, начала готовить. Максим кипятил воду, приносил тряпки, держал руку Февронии. Она сжимала его руку так, что кости трещали, стонала, терпела.

Роды длились восемь часов, долгих, мучительных. Максим сидел рядом, вытирал Февронии пот со лба, шептал: «Держись, Феврония, скоро, ты сильная». Феврония кусала губы до крови, не кричала.

Староверы учат терпеть боль молча. Только стонала тихо, молилась шепотом: «Господи, помоги! Матерь Божья, заступись!» Агафья работала умело, уверенно.

Командовала: «Феврония, тужься! Еще! Еще раз!» И вдруг крик.

Младенческий, звонкий, сердитый. Агафья подняла ребенка, красного, скользкого, кричащего. «Мальчик! Максим, у тебя сын!»

Максим смотрел, не дышал. «Сын! У него сын!» Агафья обрезала пуповину, обмыла ребенка теплой водой, завернула в чистую тряпку.

Протянула Максиму: «Держи!» Максим взял младенца на руки. Маленький, легкий, теплый.

Морщинистое личико, крошечные пальчики. Живой. Его сын!

Максим заплакал. Первый раз в жизни заплакал от счастья. Слезы катились по щекам, капали на ребенка.

Феврония лежала бледная, измученная, но счастливая. Смотрела на Максима и сына, улыбалась слабо. «Как назовем?» — спросила она.

Максим вытер слезы: «Пантелей. В честь отца Пантелея, который был наставником вашим. Пусть сын носит имя святого старца».

Феврония кивнула: «Пантелей. Хорошее имя. Крепкое».

Они крестили Пантелея сами, когда лед на речке сошел, в апреле. Феврония провела обряд, читала молитвы. Максим держал сына на руках, окунал в ледяную воду трижды.

Пантелей кричал, сердился. Агафья, Настасья и Дуня стояли на берегу, пели. Максим смотрел на сына, на жен, на лес вокруг и думал.

Вот оно, счастье. Простое, настоящее. В мае родила Агафья.

Роды были легче, быстрее. Четыре часа. Девочка, здоровая, розовая.

Назвали Анфиса. В честь матушки Анфисы, старой монахини, которая умерла в 1956-м. Максим держал дочку на руках, умилялся.

Маленькая, беззащитная. Он поклялся себе: «Защищу, уберегу, выращу». В июле родила Настасья, тоже девочку.

Роды были тяжелые, долгие, с осложнениями. Ребенок шел неправильно. Агафья с трудом развернула, вытащила.

Настасья кричала, теряла сознание. Максим держал ее, молился первый раз по-настоящему, искренне. «Господи, спаси ее, не дай умереть.

Она хорошая, добрая. Не забирай». Бог услышал, Настасья выжила.

Девочка тоже. Назвали Марфа. В честь матушки Марфы.

Настасья держала дочку, плакала от счастья и усталости. Думала, умру, но Господь помиловал. В сентябре родила Дуня.

Самая молодая. Двадцать один год. Роды были быстрые, легкие.

Три часа. Мальчик, крупный, кричит громко. Назвали Савва.

В честь деда Саввы, отца Февронии. Дуня смеялась, держа сына: «Смотрите, какой богатырь, весь в Макса». Максим обнимал Дуню, целовал.

«Молодец, Дуня. Родила сына. Спасибо».

К осени 1959 года у Максима было четыре ребенка. Два сына, Пантелей и Савва, две дочери, Анфиса и Марфа. Возраст от полугода до семи месяцев.

Изба ожила. Плач младенцев, крики, смех. Девушки нянчились, кормили грудью, пеленали, качали.

Максим делал колыбельки, качал детей по ночам, когда они плакали. Пел им колыбельные, которым Настасья научила. Голос у него грубый, но дети успокаивались.

Он чувствовал себя счастливым. Впервые в жизни по-настоящему счастливым. У него семья, четыре жены, четверо детей, большая, крепкая, дружная семья.

Он кормилец, защитник, отец. Это то, ради чего стоит жить. Но Максим понимал, так не может продолжаться вечно.

Рано или поздно их найдут. Светские власти, стражи порядка, органы. Староверов гонят, скиты разоряют…

А тут еще мужик с четырьмя женами, дети родятся. Это же скандал. Посадят его, детей заберут в приют, жен в лагерь.

Нельзя допустить. Максим решил, надо жить тихо, незаметно, не светиться. В поселок ездить редко, только за самым необходимым.

С людьми не говорить лишнего. Если спросят, говорить, что охотник-одиночка. Про жен и детей никому.

Так они и жили. Максим раз в три месяца ездил в поселок, сдавал шкурки, покупал муку, соль, керосин, возвращался в скит. Девушки сидели с детьми, никуда не выходили.

Лес скрывал их. Густой, непроходимый. До ближайшего жилья сто километров.

Никто не ходит. Прошел год, потом второй. Дети росли.

Пантелей, Анфиса, Марфа, Савва. Крепкие, здоровые. К 1961 году Пантелею было два года.

Остальным чуть меньше. Они бегали по избе, играли, кричали. Максим делал им игрушки из дерева.

Лошадок, куколок. Феврония учила их молитвам, показывала иконы. В 1960 году Феврония снова забеременела.

Потом Агафья, Настасья, Дуня. К весне 1961 все четверо жены снова были беременны. Максим радовался и переживал одновременно.

Еще четверо детей. Итого восемь. Как прокормить?

Но справлялись. Максим охотился больше. Продавал больше шкурок.

Покупал муку мешками, соль пудами. Огород расширили. Картошки садили больше.

Корова давала молоко. Завели еще коз. Куры неслись.

Еды хватало. Во второй раз роды прошли легче. Феврония родила девочку.

Назвали Евдокия. В честь матери Максима. Агафья родила мальчика Семена.

В честь деда Семена. Настасья родила девочку Ульяну. Дуня родила мальчика Федора.

В честь деда Федора. К осени 1961 года у Максима было восемь детей. Изба стала тесной.

Максим начал строить пристрой. Большую горницу. Работал всю осень, зиму.

К весне 1962 достроил. Теперь в избе две комнаты. В одной жили взрослые, в другой дети спали.

Дети росли в старообрядческой строгости. Феврония учила их молитвам с трех лет. Агафья учила рукоделию.

Девочек вышивать, мальчиков резать по дереву. Настасья учила готовить, печь. Дуня играла с ними, пела песни.

Максим учил мальчиков в лесу. Водил туда, показывал следы зверей, учил ориентироваться, ставить силки. Пантелей, старший, в пять лет уже мог отличить след лося от оленя.

Савва умел разжечь костер без спичек. К середине 1960-х годов в ските жило 13 человек. Максим, четыре жены, восемь детей.

Община разрослась. Максим понимал, надо расширяться, построить еще одну избу, баню большую, сарай для скота. Он работал не покладая рук.

Рубил бревна, тесал, складывал. К 1965 году построил вторую избу рядом с первой. В ней стали жить Настасья с детьми.

Агафья и Дуня тоже переехали туда с младшими. Феврония осталась с Максимом в старой избе. Она старшая, ей положено быть с мужем.

В 1964 году Феврония снова забеременела, в третий раз. Ей уже было 33 года, рожать тяжелее, но она выдержала. Родила мальчика, назвали Григорий.

Агафья тоже родила девочку, Прасковью. Настасья родила мальчика, Ивана. Дуня родила девочку, Ксению.

Итого 12 детей. Скит превратился в маленькую деревню. Две избы, баня, сарай, огород большой, пасека.

Максим завел пчел, Настасья научилась мед качать. Продавали излишки меда в поселке. Покупали ткани, нитки, иголки.

К 1970 году детей было 15. Феврония родила еще одного, последнего, в 1968-м. Мальчика, Тихона.

Агафья родила двух, мальчика Кирилла и девочку Дарью. Настасья родила одну, девочку Матрону. Старшему, Пантелею, было 11 лет.

Младшему, Тихону, два года. Все крепкие и здоровые. Ни один не умер, все выжили.

Чудо в глуши, где медицины нет, где роды принимают сами. Максим постарел, ему 51 год. Волосы седые, спина болит, но держится.

Работает, охотится, детей учит. Четыре жены тоже постарели. Февронии 39 лет, Агафье 37, Настасье 35, Дуне 32.

Но все еще крепкие, красивые, работящие. Они жили тихо, незаметно. Власти не трогали.

В 1960-х прежнего правителя сняли, новый пришел. Антирелигиозная компания затихла. Староверов перестали гонять так активно.

Государственные мужи были заняты другим. Космос, гонка вооружений, экономика. Максим ездил в поселок раз в полгода.

Говорил, что охотник-одиночка. Никто не лез. Местный инспектор Платон Егорович Ерохин иногда спрашивал: «Корнилов, ты чего один в лесу сидишь? Женись, что ли?»

Максим отшучивался:

«Привык, мне бабы не нужны». Инспектор смеялся. Один раз, в 1967 году, чуть не попались.

К скиту зашел охотник, Трофим Савельевич Ефимов, старый знакомый Максима. Искал Максима, хотел повидаться. Наткнулся на скит случайно.

Увидел две избы, детей играющих, женщин. Максим вышел, встретил. Трофим смотрел удивленно: «Макс, это что? Ты тут семью завел?»

Максим кивнул: «Завел, староверки. Живу с ними». Трофим прищурился: «Сколько баб у тебя?»

«Четыре». Трофим присвистнул: «А дети?» «Пятнадцать».

Трофим сел на пенек. «Максим, ты понимаешь, что это незаконно. Многоженство запрещено в государстве».

Максим кивнул: «Понимаю. Но не сдашь ведь?» Трофим помолчал, потом покачал головой.

«Не сдам. Ты мой друг, но будь осторожен. Если узнают, конец».

Трофим ушел, никому не сказал. Максим вздохнул с облегчением. К 1970-м годам скит превратился в общину из двадцати человек.

Старшие дети подросли, помогали. Пантелей, тринадцать лет, охотился с отцом. Анфиса, двенадцать лет, ткала, как взрослая.

Марфа, одиннадцать лет, готовила. Савва, десять лет, рубил дрова. Максим смотрел на них и думал.

Вот оно, продолжение. Род. Не вымер, живет, растет.

Его дети продолжат. Внуки будут, правнуки. Община не умрет.

Феврония тоже радовалась. Говорила Максиму: «Ты видишь, Бог не оставил нас. Мы молились, и Он послал тебя».

«Ты спас наш род, Максим. Ты наш спаситель». Максим отмахивался: «Не спаситель, обычный мужик».

«Просто делал, что должен». Но в душе гордился. Он, бывший алкоголик, разведенный неудачник, создал семью.

Большую, крепкую, счастливую. Родил пятнадцать детей. Возродил общину, это больше, чем просто жизнь, это подвиг.

Прошли годы. Тысяча девятьсот семидесятые, тысяча девятьсот восьмидесятые. Максим старел.

Дети взрослели. Старшие женились, выходили замуж друг за друга. Двоюродные братья и сестры.

Это допустимо в старообрядчестве при нужде. Рождались внуки. К тысяча девятьсот восьдесят пятому году у Максима было двенадцать внуков.

Община разрослась до тридцати пяти человек. Построили еще две избы, часовенку маленькую. Максим стал как патриарх.

Все его слушались, уважали. Феврония, старшая жена, была как матушка-игуменья. Все к ней шли за советом.

Максим умер в тысяча девятьсот девяносто пятом году, в семьдесят шесть лет. Тихо, во сне, на печи, как и мечтал. Похоронили его в лесу, на Скитском кладбище, рядом с отцом Пантелеем и матушками.

Феврония, Агафья, Настасья и Дуня стояли у могилы, плакали. Дети и внуки тоже. Феврония сказала, положив руку на крест: «Спасибо, Максим, ты дал нам жизнь».

«Род наш жив благодаря тебе. Царствие тебе небесное». Феврония умерла в тысяча девятьсот девяносто восьмом, в шестьдесят семь лет.

Агафья в двухтысячном, в семьдесят лет. Настасья в две тысячи третьем, в шестьдесят восемь лет. Дуня дожила до две тысячи десятого года, умерла в семьдесят два года.

Все похоронены рядом с Максимом. К две тысячи десятым годам община насчитывала восемьдесят человек, дети, внуки, правнуки Максима. Все староверы, живут в лесу, по старым обрядам, светские чиновники знают, но не трогают, слишком далеко, слишком мирные.

Иногда приезжают журналисты, фотографы, снимают репортажи про общину староверов в лесу, потомков одного человека. Внуки Максима рассказывают историю деда. Как он нашел четырех девушек, спас их, родил пятнадцать детей, возродил общину.

Люди удивляются, осуждают, восхищаются. Но внуки говорят просто: «Дед делал, что должен, спасал род, это было правильно». Эта история произошла в нашей стране в конце тысяча девятьсот пятидесятых годов.

Времена были трудные для верующих. Власть гнала церковь, разоряла скиты, арестовывала священников. Староверы страдали особенно, их считали врагами светского государства.

Очередная антирелигиозная кампания 1954-1958 годов закрыла тысячи храмов, сотни монастырей, десятки старообрядческих общин. Соответствующая статья Уголовного кодекса за нарушение законов об отделении церкви от государства давала до трех лет лишения свободы. Под эту статью попадали священники, наставники, учителя духовных школ.

Отцов четырех девушек из этой истории арестовали именно по этой статье в 1955 году. Савва Григорьевич Устинов, Семен Павлович Сафин, Федор Трофимович Рыбаков, Петр Макарович Ермаков. Все получили по пять лет северных лагерей.

Трое умерли в заключении от истощения и болезней. Только Петр Ермаков дожил до амнистии 1960 года. Вышел, но был сломлен.

Умер в 1962, не дожив до 50. Но даже в те времена находились люди, которые выбирали совесть, а не закон. Максим Трофимович Корнилов был таким.

Он знал, что многоженство в государстве запрещено. Строгая статья Уголовного кодекса предусматривала за это до двух лет лишения свободы. Но он не мог пройти мимо четырех женщин, которые умирали в одиночестве.

Которые просили о помощи, о шансе продолжить род, сохранить веру предков. Он выбрал помочь. Стал им мужем, защитником, кормильцем.

Родил им детей, возродил общину и создал семью, какой не было в стране. Четыре жены, 15 детей, десятки внуков, сотни правнуков. Большую, крепкую, дружную семью.

Феврония, Агафья, Настасья и Дуня тоже выбрали. Они могли уйти из скита после смерти стариков в 1956-1957 годах. Искать мужей в миру, устроиться на работу в городах, жить обычной светской жизнью.

Но остались. Сохранили веру предков. Рискнули предложить себя незнакомому мужчине, всех четверых.

И нашли человека, который принял их без исключения. Их история – это история о том, что любовь сильнее закона, что вера крепче гонений. Что семья – это не обязательно один муж и одна жена, как диктует государство или официальная религия.

Это люди, которые любят друг друга, рожают детей, живут в мире и согласии. Делят радости и горести, поддерживают в трудные времена. Максима можно осуждать.

Многоженство – грех по христианским канонам Традиционной Церкви, установленным на старинном церковном соборе. Но староверы всегда толковали Писание по-своему. Они ссылались на Ветхий Завет, где патриархи имели множество жен.

Авраам имел Сарру и Агарь. Иаков имел Лию, Рахиль и двух наложниц. Царь Давид имел семь жен, Соломон – семьсот жен и триста наложниц.

И Бог не осуждал их, более того, благословлял, давал многочисленное потомство. Феврония, как начитанная и умная женщина, знала эти примеры. Когда Максим сомневался, она говорила: «В Писании сказано – плодитесь и размножайтесь».

«Мы исполняем волю Божью, род спасаем. Это угодно Господу». Можно спорить с этой логикой.

Но нельзя отрицать результат. Община выжила. Род продолжился…

Пятнадцать детей выросли в вере, труде, любви. Все стали добрыми, честными, работящими людьми. Пантелей, старший сын, стал охотником, как отец.

Женился на девушке из соседней старообрядческой общины, которую нашли в 1970-х. Родил пятерых детей. Анфиса, старшая дочь, вышла замуж за Семена, своего брата.

Это разрешено в старообрядчестве при нужде, чтобы род не смешивать с чужими. Родила четверых. Савва стал пасечником.

Развил пасеку до пятидесяти ульев. Женился на сестре Марфе. Родили шестерых.

Все пятнадцать детей Максима создали семьи, родили детей. К 1985 году у Максима было сорок семь внуков. К 1995 году, когда он умер, было двенадцать правнуков.

К 2010, когда умерла последняя из четырех жен, Дуня, община насчитывала восемьдесят человек. Это огромная семья, живущая в лесу, по старым обрядам вдали от цивилизации. Они не против прогресса, пользуются бензопилами, радио, имеют солнечные батареи для электричества, но живут по-старому.

Молятся, носят традиционную одежду, держат посты. Не едят скоромное в определенные дни, не курят, не пьют. Светские власти знают об общине, но не трогают.

Слишком далеко, слишком мирные. В 1990-х, после распада старого государства, когда религия перестала преследоваться, община зарегистрировалась официально. Старообрядческая община Поморского Согласия имени отца Пантелея.

Получили землю в долгосрочную аренду, документы на избы, право вести хозяйство. Иногда приезжают журналисты, исследователи, фотографы. Снимают репортажи.

Община староверов в глухом северном лесу, потомки одного человека и четырех жен. Внуки и правнуки Максима рассказывают историю деда. Как он нашел четырех девушек в 1958 году, как они предложили ему стать мужем для всех.

Как он согласился, принял их веру, родил пятнадцать детей, возродил общину. Люди удивляются, осуждают, восхищаются. Кто-то говорит, это грех, многоженство запрещено.

Кто-то говорит, это подвиг, он спас род. Кто-то говорит, это сектанство, опасно. Кто-то говорит, это свобода, они живут как хотят.

Но внуки Максима говорят просто. Дед делал, что должен, спасал род, любил четырех женщин. Растил детей, учил вере, труду, честности.

Это было правильно. Мы живы благодаря ему. В общине есть музей.

Маленькая комната в старой избе, где жил Максим. Там хранятся его вещи. Охотничий карабин, трубка, книги старопечатные, которые читал.

Рубашка домотканая, которую Агафья шила. Крест медный, который Феврония надела на него при крещении в 1958. Колыбельки, которые он вырезал для первых четырех детей.

На стене фотография. Редкая, единственная. Сделана в 1980 году, когда в общину приехал этнограф из большого города.

Изучал староверов, просил разрешения сфотографировать. Община не любит фотографироваться. Не сотвори себе кумира.

Но согласились. Один раз. На фотографии Максим, 61 год, седой, с бородой.

Рядом четыре жены. Феврония, 49 лет, строгая, в платке темном. Агафья, 47 лет, в платке белом, с тихой улыбкой.

Настасья, 45 лет, румяная, веселая. Дуня, 42 года, самая молодая, с любопытными глазами. Вокруг дети, внуки, все в традиционной одежде.

Мужики в рубахах-косоворотках, бабы в сарафанах и платках. Большая семья. Счастливая семья.

Видно по лицам. Эту фотографию показывают посетителям. Рассказывают историю, говорят.

«Вот наш прадед Максим. Вот прабабки Феврония, Агафья, Настасья, Дуня. Они создали общину».

«Мы их потомки. Мы помним». Максим Трофимович Корнилов прожил долгую жизнь.

76 лет. Видел, как дети растут, как внуки рождаются, как община крепнет. Работал до последнего.

В 75 лет еще ходил на охоту, ставил капканы, проверял. Говорил: «Пока ноги ходят, буду работать». «Бог дал силы, надо трудиться»…

Умер тихо, во сне, зимой 1995 года. Лег спать на печи, как всегда. Утром Феврония пришла будить, а он не дышит.

Лежит спокойно, лицо мирное. Руки сложены на груди. Ушел без мук.

Похоронили его в лесу, на Скитском кладбище, рядом с отцом Пантелеем, матушкой Анфисой, матушкой Марфой. Поставили крест деревянный, резной. На кресте надпись.

«Здесь покоится раб Божий Максим, супруг, отец, дед, спаситель рода». Феврония, Агафья, Настасья и Дуня стояли у могилы, плакали. Дети и внуки тоже.

Отпели по-старому обряду, без священника. Сами спели духовные стихи. Феврония положила руку на крест, сказала.

«Спасибо, Максим, ты дал нам жизнь. Род наш жив благодаря тебе. Ты принял нас всех четверых, не выбирал, не отвергал, любил одинаково».

«Растил детей в вере, научил труду, честности. Мы не забудем, дети не забудут, внуки будут помнить. Царствие тебе небесное, вечная память».

Феврония пережила Максима на три года. Умерла в 1998, в 67 лет. До конца была строгой, мудрой, сильной.

Руководила общиной, учила внуков вере, следила за порядком. Умерла от старости, тихо, как и Максим. Похоронили рядом с ним.

Агафья умерла в 2000, в 70 лет. Всю жизнь шила, вышивала, ткала. Научила этому дочерей, внучек.

Ее работы хранятся в музее общины. Рубашки, полотенца, платки с узорами. Умерла за работой.

Сидела за пяльцами, вышивала икону и уснула. Не проснулась. Похоронили рядом с Максимом и Февронией.

Настасья умерла в 2003, в 68 лет. Всю жизнь пела, голос у нее не старел. До 65 лет пела на службах.

Учила внуков духовным стихам, народным песням. Умерла весело, пекла пироги, смеялась. Упала, сердце остановилось.

Быстро, без мук. Похоронили рядом с сестрами. Четыре могилы рядом.

Максим в центре, четыре жены вокруг. Как и в жизни. Община живет до сих пор.

В 2020-х годах насчитывает уже около ста человек. Дети, внуки, правнуки, праправнуки Максима. Все староверы живут в лесу по старым обрядам.

Построили новые избы, часовню, школу для детей. Учат детей грамоте по старым книгам, учат вере, труду. Молятся по-старому, крестятся двумя перстами, соблюдают посты.

Но не изолированы от мира. Имеют связь с внешним миром через интернет, телефоны. Продают мед, грибы, ягоды, изделия из дерева.

Покупают то, что нужно: муку, соль, инструменты, лекарства. Светские чиновники не трогают. Община зарегистрирована, платит налоги, не нарушает законов.

Дети учатся в общинной школе, получают аттестаты государственного образца. Учителя приезжают из города раз в год, проверяют знания, выдают документы. Молодежь иногда уходит в города, но многие возвращаются.

Говорят, там суета, шум, ложь. Здесь тихо, честно, правильно. Создают семьи в общине, рожают детей.

Род продолжается. Помнят Максима. Его имя носят 12 правнуков.

Каждый год в день его смерти вся община собирается у могилы. Служат панихиду, поют стихи, вспоминают истории. Старшие рассказывают младшим.

«Вот здесь лежит наш прапрадед. Он нашел четырех девушек в лесу. Они были одни, без защиты, без надежды».

«Он их спас. Стал мужем для всех. Родил 15 детей».

«Благодаря ему мы все здесь». Дети слушают, широко раскрыв глаза, спрашивают: «А правда, что у него было четыре жены?»

Старшие кивают: «Правда. Но это было не от похоти, а от необходимости. Род спасал, по-другому нельзя было».

Эта история учит многому. Учит тому, что иногда надо нарушить светский закон, чтобы соблюсти совесть. Что семья — это не форма, а содержание.

Не штамп в паспорте, а любовь, уважение, общая цель. Что дети — это продолжение, смысл жизни, бессмертие. Максим Трофимович Корнилов был обычным человеком.

Ни героем, ни святым. Бывшим алкоголиком, разведенным неудачником. Но когда пришел момент выбора, он выбрал правильно.

Не прошел мимо. Не побоялся ответственности. Не отступил перед трудностями.

Он создал семью. Необычную, но крепкую. Родил детей.

Много детей. Научил их вере, труду, честности. Оставил после себя род.

Большой, сильный, продолжающийся. Это больше, чем просто жизнь. Это подвиг, тихий, незаметный, но настоящий.