— Смотри, опять эта уборщица к старухе ходит. Просто так никто не станет.

— Конечно, — поддакивала соседка. — Там и квартира, и библиотека, и сервиз.

Анна всё это слышала, но молчала.

Ей было сорок два, за спиной развод, двое детей и съёмная квартира, которую она тянула одна. С Еленой Владимировной Соколовой она познакомилась через агентство. Сначала всё было сухо: список дел, строгий тон, никаких лишних разговоров. Но со временем что-то изменилось. Хозяйка стала звать на чай, читать вслух Чехова, доставать старые письма.

Так прошло восемь лет.

Потом Елена Владимировна упала в ванной. Анна застала её на полу, вызвала скорую, осталась, сварила суп. Перед уходом спросила:

— Позвонить кому-нибудь из родных?

— Некому, Аня. Некому.

После этого Анна стала приходить чаще — уже не по работе, а просто потому что больше некому было. Когда Елена Владимировна слегла окончательно, Анна стала приходить каждый день, иногда ночевала, возила по врачам, следила за таблетками, сидела рядом вечерами.

Однажды Елена Владимировна вдруг сказала:

— Я составила завещание. Квартира и всё, что в ней, будут ваши.

— Елена Владимировна, не надо...

— Надо, — перебила та. — Слушайте внимательно. Не потому что вы убирали. Потому что не ушли, когда стало тяжело.

Анна промолчала. Не потому что не хотела возражать. Просто слёзы мешали говорить.

Елена Владимировна умерла в марте, тихо, ночью.

На похоронах не было никого из родных. Только Анна, соседка с третьего этажа и две бывших коллеги из школы.

А через неделю после похорон в дверь позвонили.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Хорошо одетый, с уверенным видом человека, привыкшего, что ему открывают.

— Я Соколов Игорь Михайлович, — сказал он. — Племянник Елены Владимировны. Двоюродный. Приехал забрать вещи.

— Войдите, — сказала Анна.

Он вошёл. Огляделся — по стеллажам с книгами, по старой мебели, по сервизу в горке — с тем особым взглядом, которым смотрят не на вещи, а на стоимость вещей.

— Я слышал, вы здесь убирали, — сказал он. — Спасибо за помощь. Если нужна компенсация за последние месяцы — скажите, сколько.

— Я не за этим здесь, — ответила Анна.

— А зачем?

Она достала из папки документы. Нотариально заверенное завещание, составленное два года назад, и письмо — написанное рукой Елены Владимировны.

Игорь Михайлович взял бумаги. Читал долго.

— Это можно оспорить, — сказал он наконец. — Тётя была пожилым человеком. Легко внушаемым.

— Попробуйте, — сказала Анна спокойно. — Завещание составлено нотариусом, при свидетелях. Есть медицинские заключения о полной дееспособности на момент подписания. Я говорила с адвокатом.

Игорь Михайлович смотрел на неё.

— Вы понимаете, что это семейное имущество?

— Понимаю. — Анна взяла письмо, которое он отложил, и прочитала вслух — один абзац:

«Игорю я не звонила двенадцать лет. Он звонил раз — когда умер его отец, мой дядя, и спрашивал про наследство. Больше не звонил. Анна приходила ко мне каждый день последние три года. Семья — это не кровь. Семья — это кто приходит».

В квартире было тихо.

Игорь Михайлович сидел и смотрел на документы.

— Есть что-нибудь, что принадлежало лично ей? Фотографии, личные вещи... — спросил он наконец, уже другим тоном.

— Есть, — сказала Анна. — Я отложила отдельно. Если хотите взять — берите. Это не в завещании.

Он взял небольшую коробку. Фотографии, старые письма, брошь. Постоял у двери.

— Она говорила обо мне? — спросил вдруг, и в голосе что-то изменилось.

— Однажды, — сказала Анна. — Сказала, что жалеет, что вы не общались последние годы. Что это обоюдная вина.

Он кивнул. Ушёл, не добавив ничего.

Анна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Соседка с третьего этажа позвонила вечером.

— Ну что, племянник приходил?

— Приходил.

— И что?

— Ничего. Попрощался и ушёл.

Пауза.

— Слушай, Ань, — сказала соседка, помолчав. — Я тут подумала... мы про тебя говорили всякое. Я и Люся с пятого. Что ты ради квартиры. Прости нас.

Анна помолчала.

— Ладно, — сказала она. — Вы не знали.

Через месяц она перевезла детей в квартиру Елены Владимировны. Сервиз поставила в горку — на то же место, где он стоял восемь лет. Библиотеку разобрала по полкам, расставила по алфавиту, как любила Елена Владимировна.

Чехова поставила отдельно.

Иногда вечером, когда дети засыпали, она доставала один из томов и читала вслух — просто так, в тишину.

Как будто кто-то всё ещё мог слышать.