— Артём, ты с ума сошёл? Тебе двадцать два. Какая свадьба?

Владимир Тимофеевич метался по кабинету и не мог поверить, что сын говорит это всерьёз.

— Брось её. Она из деревни. Мы найдём тебе нормальную девушку, твоего круга.

— Пап, Анжела беременна.

— Ну и что? Дай ей денег и пусть сама разбирается.

— У неё будет тройня.

Владимир Тимофеевич сорвался:

— Мне внуки от колхозницы не нужны! Для тебя уже готово место в фирме, деньги, связи, будущее. А ты хочешь всё выкинуть ради деревенской девчонки?

— Я люблю её.

— Тогда забудь про работу, наследство и этот дом. Посмотрим, как запоёшь через пару лет, когда приползёшь обратно на коленях.

Артём ответил сразу:

— Если ради денег надо бросить любимую женщину и троих детей, значит, эти деньги мне не нужны.

Дверь закрылась.

Владимир Тимофеевич подождал. Месяц. Полгода. Год.

Звонков не было. Просьб не было. Никакого «папа, прости, ты был прав».

Это раздражало его больше, чем если бы сын уже позвонил и попросил денег. Он привык знать, чем всё заканчивается. А тут — тишина.

Через три года он сам поехал в Хомяково.

Владимир Тимофеевич ехал с усмешкой, которую готовил заранее. Представлял: покосившийся дом, огород, Артём с лопатой и усталым лицом неудачника. Он скажет что-нибудь необидное, но ёмкое. Предложит помощь. Пусть сын сам попросит.

Хомяково началось с развилки у леса. Он свернул на указатель.

И онемел раньше, чем добрался до центра деревни.

Асфальтированная дорога — новая, без ям. По обочинам — молодые деревья, только посаженные, ещё с подпорками. На въезде — большой указатель: «Фермерское хозяйство Громовых. Молочная продукция. Овощи».

Громов — это фамилия Анжелы.

Владимир Тимофеевич остановил машину и вышел.

Напротив въезда стоял добротный дом — не хоромы, но крепкий, свежевыкрашенный, с верандой. За забором слышался детский смех и лай собаки.

Рядом — длинный хозяйственный корпус, который строился, судя по всему, совсем недавно. У ворот стояла небольшая вывеска: «Цех переработки. Магазин при хозяйстве».

Он стоял и смотрел.

— Вы к кому? — окликнул его мужчина, выходящий из ворот с планшетом в руке.

Владимир Тимофеевич не сразу узнал сына.

Артём был другим — не похудевшим и загнанным, как он ожидал. Крепкий, загорелый, с тем спокойным выражением лица, которое бывает у людей, которые знают, зачем они встают утром.

— Папа, — сказал Артём без удивления. Как будто ждал. — Приехал всё-таки.

— Я... — Владимир Тимофеевич не нашёл заготовленной фразы. — Что здесь происходит?

— Ферма, — сказал Артём просто. — Пойдём, покажу.

Пока они шли, сын рассказывал без пафоса, как рассказывают о рабочем дне. Первые два года были тяжёлыми — он не скрывал этого. Работали с Анжелой с утра до ночи, брали кредиты под залог её родительской земли, несколько раз думали, что не вытянут.

— Потянули? — спросил Владимир Тимофеевич.

— Как видишь.

У корпуса их встретила Анжела — молодая женщина с тёмными волосами, в рабочем фартуке, с телефоном в руке. Поздоровалась спокойно, без лишних слов. Потом позвала кого-то за угол.

Из-за угла выбежали трое.

Мальчики. Примерно трёхлетние — одинаковые, как три монеты из одного кармана, только один в красном, один в синем, один в зелёном.

Они подбежали к Артёму, облепили его с трёх сторон, что-то все разом говорили.

— Вот, — сказал Артём, — твои внуки. Матвей, Илья и Фёдор.

Владимир Тимофеевич смотрел на троих мальчиков.

Один поднял на него взгляд — тёмные серьёзные глаза, Артёмовы — и спросил прямо:

— Ты дедушка?

— Я... — Владимир Тимофеевич осёкся.

— Дедушка, — повторил мальчик утвердительно, как будто сам себе ответил. И тут же потерял к нему интерес, переключившись на отца.

Они пили чай на веранде. Артём рассказывал про планы — следующей весной хотят расширить тепличный блок, в районе уже есть договорённость с сетью магазинов.

Владимир Тимофеевич слушал и чувствовал что-то, чему не сразу нашёл название.

Потом нашёл.

Стыд.

Не злость, не зависть — именно стыд. Тихий, тягучий.

— Артём, — сказал он наконец, когда мальчики убежали в дом. — Я ехал сюда...

— Я знаю зачем, — сказал Артём. Без обиды. — Ты ехал убедиться, что я провалился.

— Да, — признал Владимир Тимофеевич. — Да, именно.

— И?

— И я ошибся.

Артём молчал. Анжела на кухне что-то говорила детям, слышался смех.

— Я не прошу тебя простить меня, — сказал Владимир Тимофеевич. — Я не знаю, есть ли у тебя на это причины. Но я хочу, чтобы ты знал: я был неправ. Три года назад и сейчас — в том, как я ехал.

Артём посмотрел на отца долго.

— Останешься на ужин?

— Если не лишний.

— Не лишний. Мальчикам нужен дедушка.

Ужинали долго, шумно — дети не давали скучать. Фёдор залез к Владимиру Тимофеевичу на колени к середине вечера, безо всякого повода, просто потому что место было удобное.

Владимир Тимофеевич сидел с внуком на коленях и думал о том, что три года назад, выгоняя сына из дома, он был уверен, что защищает его от ошибки.

На самом деле он просто боялся, что сын окажется умнее него.

Так и вышло.