Долгая зима 43-го

— Валюх, а, Валюх, я устала… И ноги промокли. Ну, Валь, давай передохнем, а? Вон дерево повалено, давай на нем посидим.
— Нельзя, идти надо, стемнеет скоро. А сидеть станем так и замёрзнем. Сколько случаев было, сядет, бывало, девочка на пенёк передохнуть и не заметит, как уснёт, а во сне и замёрзнет.
Динка испуганно захлопала ресницами, вот-вот заплачет, укоризненно посмотрела на сестру и молча пошла следом. Валя не оборачивалась, знала — Динка трусиха и ни за что не отстанет. Так и шли дальше: впереди старшая, смелая и упрямая, а следом уставшая, не понимающая происходящего, нехотя плелась младшая. Они уже больше года жили вдвоём, все по дальним родственникам да знакомым перебивались. Надолго нигде не останавливались — по сёлам чужих сразу чуяли, выдать могли. Валя, в свои десять, хорошо понимала это. Их и до войны не особо в селе жаловали. Мамка председателем, активистом была, не всем это нравилось. Теперь вот мыкаемся. Хорошо хоть Мальвинку с Витей у Трохиных, где сестра мамкина, оставили. Маленькие они, не понимают, что с ними.

Динке идти совсем не хотелось. Вспоминала, как тепло и уютно у бабы Варьки и узвар вкусный, из груш, до сих пор на губах сладость слизывала. Мамка такой не варила, только яблочный. Динка обиженно вздохнула, замедлила шаг и не заметила, как отстала. И только, когда силуэт сестры начал таять впереди, она всхлипнула, упрямо сжала губы, заторопилась. Устала она, а Вальке только дай покомандовать. И что с того, что она старшая? Я ведь тоже не маленькая. Мне уже скоро шесть лет будет, так что и сама командовать могу.

Снег подтаял и в дорожной борозде, оставленной полозьями саней, скапливалась вода, но куда денешься, снег глубокий, не пройдёшь, вот и бредут они, хлюпая одубевшими кирзачами. «Холодно-то как», — подумала Валя и оглянулась назад, поторопить сестру.
— Давай руку, тетеря, нам уже недолго идти, вон за холмом и село, там будет тебе и печка тёплая, и картошка в придачу. Хочешь картошки, Дин?

— Я спать хочу, — продолжала капризничать младшая.
Валя задумалась, как им теперь быть, у бабы Варьки тепло и уютно, но не вышло. Не родня она им и боится, конечно, вслух не скажет, а глаза вон какие напуганные, ждёт, когда уйдём. Она добрая, но сейчас время такое, жить всем хочется, а найдут их полицаи — её и повесят. Жаль, недолго погостевали, сегодня поутру бабушка вышла к соседям за новостями, а через минуту обратно прибежала и с порога:

— Ой, детоньки, уходить вам надо, в селе полицаи с немцами по домам шарят, партизан ищут, а узнают, чьи вы — беда будет. Староста, паразит, давно за вас выпытывал, неспроста, видать. Идите в Михайловку, там сестра моя Верка, приютит. Только смотрите, осторожно, чтобы никто не видел. Хату её легко найдёте, крайняя она, первая от лесу, не заплутаете. Собирайтесь пока, а я на улице посторожу. Успеть бы только.

Вот и пошли они: сначала бегом огородами, немцы уж близко, по улице слышали ругань полицаев, рядом совсем, но, спаси боже, успели, а потом поле, там отдышались, в сумерки их вряд ли увидеть могли, и пошли лесом. Теперь бы до ночи к Михайловке подоспеть. Но что-то долго идут они. Уж и звезды в небе пожглись, месяц вон выглядывает, а лес все никак не кончается. Может заплутали на развилке, кто знает, баба Варька говорила правее брать, да поди ж знай, может и попутала со страху. Руки вон как дрожали.

— Ну давай, Дин, немного осталось, или ты в лесу ночевать хочешь? А если волки тут, а?
Динка волков боялась, шаг ускорила, прижалась к сестре.
— Валь, а чего мы от бабы Варьки ушли? Там тепло и узвар, вон какой, вкусный.
— Ты совсем глупая или как? Сказано тебе — немцы нас ищут. Чего непонятно?
— А зачем они нас ищут, а, Валь? Что мы такого сделали?
— А то, что мамка наша председателем была, немцы таких вешают. Вот и ушла в партизаны. Ну, а мы — пособники, вот.

— Валь, а когда Мальвинка с Витей с нами будут? Мамки нет, им страшно, наверное.
Сестра не ответила. Динка умолкла, засопела обиженно, задумалась. Некоторое время шла молча, хлюпая снежной жижей. В лесу уже стемнело, и между деревьев заскользили зыбкие пугающие тени, стало тревожно, и, чтобы отогнать нахлынувший страх, опять дернула сестру за рукав:

— А мамка обещала, что ненадолго уходит, говорила, как немца прогоним, так сразу и вернётся. А мы все прячемся и прячемся, и немец не прогоняется.
— Потерпи, Дин, скоро уж, баба Варька говорила, что близко наши. А Витя с Мальвинкой маленькие, не страшно им, не понимают ничего.

Динка вдруг заплакала и сквозь слезы запричитала:
— И я маленькая, и тоже не понимаю, а ты, Валь, взрослая, даже в школу ходила, все понимаешь.
Валя устало вздохнула, молча взяла сестру за руку и зашагала к просвету открывшейся опушки леса, где уже были заметны дрожащие огоньки крайней избы.

Зима подходила к концу. Метель из последних сил трясла и выла волчьим воем за окном, нагоняя страху на Динку. Сестры лежали на печке, ждали ужин. Скучали. Младшая с опаской смотрела, как темнота наполняет дом. Что-то шевелилось по лавкам, заползало на стол, угрожающе беззвучно шипело и, не торопясь, приближалось, заглядывало на печку. Динка пугливо прижалась к сестре и отодвинулась поглубже, закрыла глаза и стала слушать тишину. Тишина тоже пугала, дом надрывно скрипел, изо всех сил стараясь не развалиться под порывами обезумевшего ветра, в котором слышался тоскливый вой голодного волка. Динке казалось, что он заглядывает в окна и ищет ее, маленькую беззащитную девочку.

Когда тени наполнили весь дом, добрались до печки, баба Вера зажгла керосиновую лампу, поставила на стол, и хата сразу преобразилась, повеселела, свет заиграл на иконах и в глазах маленькой Дины.
— Девчата, ужинать, — разогнал тишину голос бабушки, и сестры с веселым шумом скатились с печки, едва не задев дремавшего на полатях деда, и быстренько устроились на лавке за столом. Ели картошку, запивали кислым молоком, а хозяйка, подперев ладонями исхудавшее, с впалыми глазницами лицо, с жалостью смотрела на сестричек.

— Ох, и что за мамка у вас такая, все ей надо: и в председатели, и в партейные, а теперь по лесам партизанит, а что толку-то, прок какой? Детей четверо, мал мала меньше, и сиротами по чужим людям. Неправильно это. Не по-людски. Всякая мать прежде о детях заботиться должна, а воевать дело мужиков.

— Оставь в покое детей, старая, — пресёк её ворчание дед, заворочавшись на лежанке, — много ты понимаешь. Кому-то ведь и воевать надо. Может и я в партизаны пойду. Вот только радикулит пройдёт, и пойду!
— Ага, и кому ты там нужен, лежи уж, вояка.
Дед невнятно пробормотал чего-то про охоту, ружье спрятанное и утих. А вскоре уже тихонько посапывал, забывшись во сне.

Ветер все так же надрывался за окнами, но уже не пугал, казался далёким, ненастоящим. Маленький мирок, очерченный небольшим кругом света керосинки, принёс в дом безопасность и уют. Сестры с аппетитом ели картошку.
— Валь, а, Валь, а когда мама придёт, а? — первой нарушила тишину Дина.

— Скоро, Дин, может завтра, послезавтра, скоро.
И вновь тишина наполнила хату, только старенькие часы своим равнодушным тиканьем отмеряли чьё-то время.