В тот жаркий летний день, когда солнце стояло в зените и плавило смолу на сосновых брёвнах деревенских изб, по пыльной дороге, что вела из райцентра к деревне Заречье, неторопливо тащился тарантас. В нём сидел участковый милиционер Фёдор Ильич Степанов — мужчина лет сорока пяти, с усталым, но добрым лицом, в выцветшей гимнастёрке и кирзовых сапогах. Правил он сам, но лошадь была настолько выучена, что не нуждалась в понуканиях. Гнедой мерин по кличке Буран шёл ровной рысцой, изредка отмахиваясь хвостом от слепней, и, казалось, сам знал, куда и зачем направляется.
Деревня Заречье была типичной для тех послевоенных лет. Половина изб стояла с заколоченными окнами — их хозяева не вернулись с фронта. Другая половина жила тяжёлым крестьянским трудом, от зари до зари. Но жизнь теплилась: лаяли собаки, кудахтали куры, где-то плакал ребёнок. Фёдор Ильич любил эту деревню, знал здесь каждую избу, каждую семью. И потому, когда в райотделе ему выписали направление на обыск по заявлению некой гражданки, он решил сперва сам всё разузнать, а уж потом действовать.
Буран свернул с главной улицы и остановился в тени высокого раскидистого тополя, что рос у покосившейся изгороди. За изгородью цвела картошка — белые и лиловые цветы выглядывали из зелёной ботвы, а на жерди сидел пёстрый петух и оглашал окрестности победным криком. Фёдор Ильич спрыгнул с тарантаса, привязал поводья к столбу и подошёл к калитке. Петух, заметив человека, замер, наклонил голову, потом снова заорал.
— Ну, здравствуй, петушок, — усмехнулся участковый. — Хозяйка дома?
В ответ из глубины двора раздался скрип половиц, и на крыльцо вышла женщина — Прасковья Никитична, крестьянка лет пятидесяти, с добрым круглым лицом и руками, перепачканными мукой. Она вытирала их о передник и улыбалась.
— Дома, дома, Фёдор Ильич. Где же мне ещё быть? — проговорила она. — А вы как раз поспели. У меня пироги с капустой из печи, самый раз. Заходите, угощу.
— Спасибо, Прасковья Никитична, — ответил участковый, снимая фуражку. — Пироги потом. У меня дело к вам серьёзное.
Они вошли в избу. Внутри пахло свежим хлебом, кислой капустой и чуть дымком от русской печи. В красном углу висели иконы, на стенах — выцветшие фотографии. Прасковья Никитична усадила гостя за стол, поставила перед ним кружку с молоком и присела напротив, выжидающе глядя на него.
— Слушаю вас, Фёдор Ильич.
Участковый отхлебнул молока, поставил кружку и заговорил негромко, чтобы никто не услышал с улицы:
— Приехал я, Прасковья Никитична, с обыском. К Акулине. На неё поступило заявление, будто она гонит самогон и спаивает людей. Вот я и обязан проверить.
Лицо Прасковьи Никитичной вытянулось, потом побледнело. Она перекрестилась.
— Ох, Господи… Акулина? Да что вы, Фёдор Ильич! Она же одна с пятерыми малолетками. Муж её с войны не вернулся, пропал без вести. Она с утра до ночи в колхозе, на детей и сил не остаётся. Какой там самогон? Детишки голодные, одетые кое-как… Вы только подумайте: посадят её — что с ребятишками станется? В детдом заберут, а ведь они ещё маленькие, мать — кормилица.
Прасковья Никитична даже всплакнула, вытирая слёзы уголком платка.
— Посадят, если найдут, — подтвердил Фёдор Ильич. — Закон суров. Но я, Прасковья Никитична, не зверь. Я по-человечески хочу. Вы же знаете, я всегда за правду.
— Знаю, Сашенька… то есть Фёдор Ильич, — поправилась женщина. — Вы человек хороший. Помогите, Христа ради.
— Для того и приехал, — тихо сказал участковый. — Слушайте меня внимательно. Я должен провести обыск. Если найду — придётся составлять протокол. А если не найду — значит, заявление ложное. И тогда я доложу, что оговор. Так что у вас, дорогая моя, есть время. Бегите сейчас же к Акулине, предупредите. Пусть всё, что там есть, — ежели что и есть, я ведь не слепой, — спрячет у соседей, у кого не обыскивают. А я пока здесь побуду, пирожками вашими угощусь. Договорились?
Прасковья Никитична вскочила, схватила передник, хотела было броситься к двери, но Фёдор Ильич остановил её:
— Только тихо, без паники. Пусть сделает всё аккуратно. А через полчаса я подойду.
— Спасибо, Фёдор Ильич, век буду молиться за вас! — выдохнула женщина и выбела из избы.
Участковый остался один. Он достал папиросу, закурил, глядя в окно на улицу, где колыхались верхушки тополей. Он знал, что идёт против инструкции — давать предупреждение при обыске строжайше запрещалось. Но он знал и другое: Акулина действительно не могла быть самогонщицей. Слишком много было на неё доносов от завистников. А кто написал — догадывался. Соседка Маланья, у которой с Акулиной давняя вражда из-за клочка земли, и сама Маланья, говорят, самогон варила, а на другую стрелки переводила.
Прошло не более получаса. Прасковья Никитична вернулась запыхавшаяся, но с сияющими глазами. Она перекрестилась на пороге и торжественно произнесла:
— Всё, Фёдор Ильич. Можно обыскивать. Бог в помощь.
— Ну, с Богом, — кивнул участковый. — Пошли.
Они вышли на улицу и направились к избе Акулины, что стояла на отшибе, у оврага. Изба была старенькой, с покосившейся крышей, но в палисаднике росли подсолнухи, и забор был подлатан. У калитки их встретила сама Акулина — женщина лет тридцати, исхудавшая, с испуганными глазами и двумя малышами, которые держались за её юбку. Трое старших выглядывали из-за угла.
— Здравствуйте, Фёдор Ильич, — пролепетала она. — Милости просим. У меня… у меня всё по закону.
— Вот и хорошо, — спокойно ответил участковый. — Разрешите пройти.
Он вошёл в избу. Внутри было чисто, бедно, но опрятно. На столе стояла миска с варёной картошкой, на лавке лежали детские тряпичные куклы. Фёдор Ильич не спеша осмотрел полати, подпол, печь, сени, даже заглянул в погреб. Ничего, даже намёка на самогонный аппарат или на брагу. Он вышел во двор, проверил сарайчик, дровяник — пусто.
Вернувшись в избу, участковый сел на лавку, вытер пот со лба и сказал:
— Что ж, Акулина. Обыск закончен. Ничего запрещённого не обнаружено. Заявление, стало быть, ложное. Я составлю акт.
Акулина заплакала — не от горя, а от облегчения. Она бросилась к ногам Фёдора Ильича, но он подхватил её:
— Полно, полно. Вставайте. Вы не виноваты. А кто на вас написал — я разберусь. Спасибо Прасковье Никитичне за пироги, да и вам спасибо за содействие.
Он вышел на крыльцо, закурил. К нему подошла Прасковья Никитична, улыбаясь сквозь слёзы:
— Спасибо вам, Фёдор Ильич. Дай Бог вам здоровья. Не все на Руси плохо, есть ещё добрые люди.
— Это точно, — ответил участковый, надевая фуражку. — Поеду я, Марья… то есть Прасковья Никитична. А с заявительницей разговор отдельный будет.
Буран, почуяв хозяина, тихо всхрапнул. Фёдор Ильич забрался в тарантас, взял вожжи и тронулся. Выезжая из деревни, он оглянулся: на улицу высыпали люди, махали ему вслед. Акулина стояла у калитки, прижимая к груди младшего, и плакала, но теперь это были слёзы радости.
Вечером того же дня Фёдор Ильич писал рапорт. Он упомянул, что обыск ничего не дал, указал на ложность заявления и даже не сделал пометки о том, что предупреждал Акулину. Он знал, что инструкция есть инструкция, но есть ещё и совесть.
А в деревне долго ещё вспоминали доброго участкового, который не дал пропасть пятерым сиротам. И когда через неделю он снова приехал в Заречье, чтобы навестить Прасковью Никитичну и привёз детям Акулины гостинцев — мешок муки и кусок сахара, вся деревня вышла его встречать. И петух заорал так звонко, что, казалось, его слышно было в райцентре.