Его мозг сделал то, чему таких людей, как он, никогда не учили.

Он перестал просчитывать.

Не оценивал риски. Не искал выгоду. Не думал о последствиях.

Он просто вскочил.

— Кормак? — удивлённо позвала Яра.

Но он уже шёл к каталке.

— Сэр, отойдите! — резко бросила медсестра.

Брин повернула голову. Её мутный взгляд скользнул по лицам вокруг, пока не остановился на нём.

И на секунду время будто замерло.

Она узнала его.

В её глазах не было ни радости, ни облегчения.

Только усталость.

Такая глубокая, что Кормаку стало тяжело дышать.

— Брин... — хрипло произнёс он.

Она едва заметно покачала головой.

Словно говорила: слишком поздно.

Каталку увезли дальше по коридору.

Кормак рванул следом.

Охрана за его спиной растерянно переглянулась.

Они никогда не видели своего босса таким.

Никогда.

Через десять минут врач вышел из операционной.

Лицо у него было мрачным.

— Кто из родственников?

— Я, — сразу сказал Кормак.

— Отец ребёнка? — уточнил врач.

Впервые за много лет Кормак не смог соврать.

— Да.

Врач кивнул.

— Ситуация критическая. Сердце почти не справляется. Нам придётся делать экстренное кесарево. Мы будем бороться за обоих, но гарантий нет.

Эти слова ударили сильнее любой пули.

За свою жизнь Кормак видел смерть сотни раз.

Но сейчас его трясло.

Потому что впервые он рисковал потерять не сотрудника, не партнёра и не деньги.

А семью.

Ту самую семью, от которой когда-то отказался собственными руками.

Три часа тянулись как вечность.

Яра давно ушла.

Сначала пыталась что-то выяснить, потом поняла достаточно.

Кормак даже не заметил её ухода.

Он сидел перед красной лампой операционной и смотрел в одну точку.

В голове всплывали воспоминания.

Как Брин смеялась над его нелепыми попытками приготовить завтрак.

Как таскала бездомных кошек домой.

Как однажды сказала:

— За всеми твоими дорогими костюмами прячется самый одинокий человек, которого я встречала.

Тогда он рассмеялся.

Теперь уже не мог.

Наконец двери открылись.

Кормак вскочил.

Врач снял маску.

Несколько секунд молчал.

А потом улыбнулся.

— Вам очень повезло.

Кормак замер.

— Ребёнок жив. Девочка. Сильная, здоровая. И мать тоже жива.

Он почувствовал, как из груди выходит воздух, который будто копился там несколько часов.

Ноги едва не подкосились.

— Можно увидеть их?

— Недолго.

Палата была тихой.

За окном начинал темнеть Чикаго.

Брин лежала бледная, но живая.

Рядом в прозрачной люльке спал маленький свёрток.

Кормак подошёл ближе.

Так осторожно, словно рядом лежало что-то бесконечно хрупкое.

Брин открыла глаза.

Увидела его.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

— Ты всё ещё ужасно выглядишь в больницах, — слабо сказала она.

И впервые за много месяцев он услышал в её голосе знакомое тепло.

Кормак нервно усмехнулся.

— А ты всё ещё шутишь в самые неподходящие моменты.

Между ними повисла тишина.

Потом он посмотрел на люльку.

— Это моя дочь?

Брин кивнула.

— Я собиралась рассказать тебе.

— Почему не рассказала?

Она долго молчала.

— Потому что ты уже сделал свой выбор.

Эти слова он заслужил.

Полностью.

Кормак медленно опустился на стул рядом с кроватью.

— Нет. Тогда я сделал ошибку.

Брин внимательно смотрела на него.

— Есть разница?

— Есть.

Он перевёл взгляд на ребёнка.

Маленькая девочка спала, смешно нахмурив нос.

И вдруг весь его огромный мир показался удивительно неважным.

Деньги.

Влияние.

Страх, который он внушал людям.

Всё это не стоило одного её вдоха.

— Я не прошу прощения сегодня, — тихо сказал он. — Потому что знаю, что не заслужил его. Но я больше не уйду.

Брин ничего не ответила сразу.

Лишь посмотрела на дочь.

Потом снова на него.

— Посмотрим, Кормак.

Это не было прощением.

Но и не было отказом.

Для человека, который привык получать всё силой, это был самый ценный шанс в жизни.

И впервые за много лет Кормак Хейл понял простую вещь:

самые важные битвы выигрываются не властью.

А тем, что остаёшься рядом, когда наконец появляется кто-то, кого боишься потерять больше самого себя.