Был у нас в колхозе тракторист, Витя.

Парень видный, рослый. Силищи немерено — тракторное колесо мог в одиночку перекатить. Ладони широкие, жёсткие, с въевшимся машинным маслом. А вот душа у этого богатыря была тонкая, робкая, словно весенний ледок на луже. С мужиками в гараже — голос басистый, смеётся громко. А как девку встретит — лицо пунцовым становится, глаза в землю прячет, слова вымолвить не может.

И угораздило нашего Витю влюбиться. Да не в кого-нибудь, а в Люсю — доярочку нашу.

Люся была девочка тихая, неприметная на первый взгляд. Соберёт русые волосы в хвостик, кофточку неприметную наденет, глазки в пол опустит. Но глаза… Ох, какие у неё были глаза! Словно два глубоких омута. Работала тяжело, с самого рассвета на ногах, бидоны тяжеленные таскала, а спину всегда ровно держала. Гордость в ней была, девичья, настоящая.

Повадился Витя в наш старый клуб на танцы ходить. Каждую субботу, как штык. Наденет рубаху чистую, чуб водой пригладит, одеколоном хвойным сбрызнется так, что на версту пахнет. Придёт, встанет в углу неподалёку от колонок, руки в карманы сунет да стену спиной подпирает.

Три месяца так — каждую субботу.

Смотрит на Люсю издали, вздыхает. Только заиграет медленная — он шаг вперёд сделает, кулаки сожмёт... и обратно к стене прирастает.

Ребята-то что? Язвы известные.

— Витька, ты чего застыл, как столб? Иди, приглашай, уплывёт твоя Люська!

Он только багровеет весь, отворачивается, бурчит что-то невнятное.

Зашёл как-то ко мне в медпункт — вроде как за таблеткой от головы. Сел на краешек стула. Табуретка под ним жалобно скрипнула. Молчит.

— Что ж ты себя изводишь-то так?

Посмотрел на меня — а в глазах такая тоска, хоть плачь.

— Семёновна… Не могу я. Подхожу, а в горле ком пересыхает. Двух слов связать не могу. Вдруг прогонит? Вдруг засмеёт…

— Горе ты моё луковое, Витенька, — говорю. — Девке ведь не слова красивые нужны, а плечо надёжное. Ты не думай, ты просто шаг сделай. А там кривая вывезет.

Наступил сентябрь. Слякоть на дворе, дожди зарядили. И объявляет Зинаида, завклубом: крыша прохудилась, закрываемся на ремонт до самой весны. Сегодня — последние танцы.

Как услышал это Витя — побледнел весь. Понял парень: если сегодня не решится, то всё. До весны-то вода утечёт. Перехватит кто-нибудь Люсю, уведёт.

В тот вечер клуб гудел, как улей. Народу набилось — яблоку негде упасть. Воздух густой, пахнет девичьими духами да пылью, что от танцев с досок поднялась. Я тоже зашла — Зинаиде таблетки от головы занесла, да так и осталась в уголке постоять, посмотреть. Чуяло сердце — что-то будет.

Щёлкнула Зинаида магнитофоном, кассету перевернула, объявила медленный танец. Заиграла мелодия — тягучая, грустная и красивая. Девчата притихли.

Витя отлепился от стены.

Вижу — лицо у него белое, как полотно. Глаза только на Люсю смотрят. Она стояла посреди зала, подружка ей что-то на ухо шептала, а Люся всё на дверь поглядывала.

Витя делает шаг. Второй. Третий.

И надо же было такому случиться!

Была у нас там одна половица — давно гвоздь из неё вылез, всё руки ни у кого не доходили прибить. Витя, от волнения земли под ногами не чуя, цепляется носком своих новеньких, неразношенных туфель прямо за эту доску.

Грохот стоял такой, что стёкла в рамах зазвенели.

Витя рухнул посреди зала, растянулся во весь свой богатырский рост.

Секунда мёртвой тишины. Потом кто-то в толпе не выдержал и хихикнул. И пошло-поехало! Засмеялись девчата, загоготали парни. Не со зла — от неожиданности, от нелепости этой ситуации.

Витя поднялся на колени. Лицо красное, пятнами пошло. Губы дрожат.

Я вижу — всё, готов парень сквозь землю провалиться. У меня внутри всё оборвалось. Думаю: сейчас вскочит, убежит в ночь, замкнётся, запьёт, не дай Бог.

И тут смех начал стихать.

Как-то разом, словно волну рукой сняли.

Смотрю, а Люся отделилась от своих подружек. Идёт прямо к нему. Маленькая, хрупкая, юбочка колоколом. Подошла.

В зале стало так тихо, что слышно было, как плёнка в магнитофоне тихонько шипит.

Она наклонилась к нему, протянула свою маленькую, огрубевшую от работы на ферме ладошку. Положила её на Витину огромную руку, дрожащую от стыда. И так тепло, так по-родному улыбнулась.

— Ну наконец-то, — сказала тихо, но в этой тишине каждое слово как колокольчик прозвенело. — Я уж думала, до весны так у стенки и простоишь. Вставай давай, Вить. Музыка-то кончается.

Боже мой, видели бы вы его глаза! В них и слёзы, и неверие, и такая надежда вспыхнула, что у меня самой глаза на мокром месте оказались.

Он поднялся, неуклюже отряхнул брюки. Осторожно, будто хрустальную, взял её за талию. И они пошли по кругу.

Он наступал ей на ноги, сбивался с ритма, но всё смотрел и смотрел на неё сверху вниз. А она уткнулась носом ему в грудь и улыбалась.

И не было для них в тот момент ни смеющихся парней, ни старого скрипучего клуба, ни осенней слякоти за окном.

Были только они двое.

К весне сделали в нашем клубе капитальный ремонт. Крышу перекрыли, полы новые настелили, краской свежей запахло. И на открытие Витя с Люсей пришли вместе.

Он держал её за руку так крепко и бережно, словно она была самым дорогим сокровищем на земле.

А она светилась вся, изнутри светилась — как лампадка.