— Вероника, ну пожалуйста! У неё же ноги совсем отнимаются, она до кухни доползти не может! — Глеб стоял в дверях, комкая в руках мокрое кухонное полотенце. Голос постоянно срывался. — Врач сказал — край, тянуть нельзя. Крупная сумма нужна, прямо сейчас. Мы же семья, Ника!

Вероника медленно отставила чашку с остывшим чаем.

К своим годам Глеб подошёл с богатым прошлым: два развода и твёрдая уверенность, что все женщины — корыстные и злые существа. Только одна женщина в его мире была святой — его мать, Любовь Ивановна. Именно она была незримым участником всех его браков.

Первую жену, Таню — медсестру из многодетной семьи — мать вычислила за неделю.

— Нищая же. Обует тебя, как липку, — шептала она. — Пусть подработки ищет. Дармоедок нам не надо.

Глеб так и сделал. Прямо после свадьбы. «Иди вакансии посмотри. Мама говорит, в твои годы она на двух работах пахала». Таня ушла через полгода. Свекровь перекрестилась: «Слава богу, нахлебница свалила».

Вторая жена, Рита, работала в банке — мать поначалу обрадовалась. До тех пор пока не узнала про сына от первого брака.

— Это что же, ты чужого парня кормить будешь? Наши деньги на сторону?

Глеб выставил семилетнего ребёнка за дверь. «Я ему не отец. Хочешь видеть — катайся в область по выходным». Рита ушла через месяц.

И вот — Вероника. Успешная, спокойная, с собственной квартирой и небольшим бизнесом. Глеб с ней поначалу вёл себя идеально. Но Любовь Ивановна не унималась.

Месяц назад, когда свекровь впервые «занемогла», Вероника предложила установить в её прихожей скрытую камеру.

— Мало ли что, Любовь Ивановна, — мягко говорила она. — Вдруг упадёте, а мы не узнаем. Датчик движения сработает, мне на телефон оповещение придёт. Безопасность превыше всего.

Свекровь долго ворчала, но согласилась — уж очень хотелось выглядеть перед богатой невесткой покорной старушкой.

Теперь Вероника взяла со стола планшет.

— Глеб, присядь. Посмотри кино. Свежий выпуск, сегодня в три часа дня снято.

На экране появилась знакомая прихожая в хрущёвке.

Дверь открылась — и в квартиру вошла Любовь Ивановна.

Она не хромала. Она не волочила ноги. Напротив, старушка бодро, почти вприпрыжку, затащила в коридор две огромные сумки, доверху набитые продуктами. Насвистывая какой-то мотивчик, ловко скинула сапоги, согнулась в три погибели, чтобы поднять упавшую пачку сахара, и совершенно легко выпрямилась. Никакого мучения. Никаких ударных воздействий в спине.

Она даже сделала пару танцевальных движений, прежде чем уйти на кухню.

Глеб замер. Его лицо принимало странный серый оттенок.

— Это... она просто на уколах была, — пробормотал он. — Обезболивающие сильные. Через силу это делает, чтобы нас не пугать!

— Глеб, хватит. — Вероника захлопнула планшет с сухим звуком. — Я час назад слышала её звонок. Она забыла сбросить вызов, когда ты с ней поговорил, и я слушала ваш разговор через твой телефон, который ты оставил на зарядке в спальне. «Ну что, Глебушка, повелась твоя бизнес-леди? Триста тысяч — и мы в шоколаде, съездим в санаторий, а ей скажем, что реабилитация нужна».

В комнате повисла тяжёлая, липкая тишина.

— Ника, ну ты чего, — Глеб попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Мы же пошутили. Немного приукрасили. Маме и правда тяжело, просто не настолько. Ну не разводиться же из-за этого?

— «Давай дадим деньги маме», — передразнила его Вероника. — Это была твоя последняя фраза в этом доме. Собирай вещи, Глеб. Сумка в прихожей, я её уже вытащила.

— Ты серьёзно?! Из-за какой-то путёвки в санаторий рушишь семью?! Мать — это святое!

— Мать — это святое, когда она человек, а не мошенница. А ты — просто её инструмент. Ключи на тумбочку, и через пять минут тебя здесь не было.

Глеб ещё что-то кричал про «корыстных женщин» и «удар в спину». Вероника уже не слушала. Вышла на лоджию, открыла окно, впуская холодный воздух.

Через десять минут входная дверь с грохотом захлопнулась.

Вечером Любовь Ивановна, сидя на своей кухне, удивлённо смотрела на сына, который ввалился к ней с сумкой.

— Ты чего? Денег не дала?

— Камеру она видела, мам. Танцы твои с сумками, — буркнул Глеб, бросая вещи на пол.

— Вот ведь стерва какая, — выдохнула свекровь, ничуть не смутившись. — Ничего, сынок. Не расстраивайся. Главное, ты дома. Уж я-то тебя никогда не обману. Давай, мой руки — я там картошечку нажарила.

Глеб сел за стол, чувствуя привычный запах жареного лука и старых вещей.

Он был дома. Под крылом той, кто любила его «по-настоящему».

Только вот на новую рубашку и абонемент в зал денег теперь взять было совершенно негде.