Сидят как-то у меня в медпункте две старинные подруги, ольховские соседки — Марфа Петровна да Анна Егоровна. За окном мелкий дождь моросит, в печке берёзовые поленья потрескивают. Я им чаю налила в гранёные стаканы, смородиновым листом заварила. А у самих матерей глаза на мокром месте.

— Семёновна, милая, сил моих нет смотреть на него, — вздыхает Марфа, комкая краешек платка. — Денису сорок годков минуло. Мужик хозяйственный, к рюмке не тянулся. А живёт, словно повинность отбывает. Придёт с пилорамы, сядет на крыльцо, закурит и смотрит в одну точку.

Была у Дениса зазноба по молодости. Уж как любил. А она залётного шофёра встретила да и упорхнула, прихватив все сбережения, что на свадьбу копил. С тех пор он будто замок на сердце повесил.

Анна Егоровна тут же подхватывает:

— И моя Оленька такая же. Тридцать пять девке, а она на себя крест поставила. Хозяйственная, тихая, в избе всегда чистота, пирогами пахнет. А в глазах — тоска беспросветная. Жених перед самым венцом бросил, на городскую променял. А на деревне от сплетен не спрячешься — каждое слово, как раскалённый уголёк за пазуху.

— А давайте сведём их? — вдруг шёпотом, озираясь, говорит Анна. — Ну а что? Соседи считай. Попрошу Дениса крышу на сарае подлатать, а Ольгу пошлю гвозди подавать. Глядишь, слово за слово…

— Ох, девочки, — качаю я головой. — Любовь — она не тесто, по заказу не замесишь.

Но где там! Разве остановишь двух матерей, которые за счастье детей в бой пошли?

Через неделю иду я по Ольховке. Смотрю — Денис с лопатой картошку копает, спина широкая, ветер рубаху треплет. А следом Ольга с ведром идёт, клубни собирает. И обе матери из-за занавесок зыркают — аж стёкла потеют.

Денис лопату в землю втыкает, вытирает лоб.

— Слушай, Оля, а мы с тобой, никак, в осаде? Вон, матушки наши командный пункт в окнах развернули.

Ольга смотрит на окна — шторка резко дёрнулась — и вдруг смеётся. Громко, звонко, как в девчонках смеялась.

— И правда, Денис. Меня маманя сегодня с утра наряжала, будто не на картошку, а на праздник.

Они раскусили материнский заговор сразу. И решили старушкам подыграть.

Начался настоящий спектакль. Дрова складывать в поленницу — Денис нарочито громко кричит:

— Ах, Ольга, какая ты хозяюшка! Как поленья ловко укладываешь, прямо душа радуется!

А Ольга ему в ответ, кокетливо поправляя платок:

— Ой, Денис, да за твоей широкой спиной как за каменной стеной!

А сами еле смех сдерживают. А матери на лавочке сидят, умиляются, слёзы счастья тайком вытирают.

Но время шло. Осенние вечера становились длиннее.

Иду я однажды вечером мимо их дворов. Пахнет дымом из печных труб, где-то собака залаяла. Смотрю — сидят они вдвоём на скамейке под старой яблоней.

И уже не смеются.

Сидят близко-близко. Денис веточку сухую в руках вертит, кору с неё загрубевшими пальцами счищает.

— Я ведь, Оля, думал, что всё, — говорит он тихо. — Думал, во мне ничего не осталось, кроме опилок да усталости.

Ольга взяла у него веточку.

— А я каждое утро просыпалась и думала: скорее бы вечер. Чтобы снова лечь и не помнить, как мне одиноко.

Оттаивают. Как земля весной из-под снега пробивается.

В начале ноября ударили первые заморозки. Денис полез крышу на сарае Анны Егоровны подлатать. А шифер скользкий стал, коварный. Не удержался. Съехала нога, и рухнул он прямо на мёрзлую землю.

Прибежала ко мне Марфа, лица на ней нет.

— Семёновна, беда! Дениска мой убился!

Слава богу, кости целы, но поясницу ушиб крепко. Наказала ему лежать.

Для мужика деревенского, который привык на себе всё тянуть, лежать пластом — хуже каторги. Захожу на следующий день — Денис глаза прячет, мается.

Тут скрипнула дверь. Входит Ольга. Щёки с улицы румяные, в руках — чугунок, укутанный в полотенце. Запах мясных щей пошёл такой, что аж в животе заурчало.

— Чего пришла, Оля? — бурчит он, глядя в потолок. — Иди домой. Лежу, кряхчу, ни воды принести, ни печь растопить. Стыдоба одна, а не мужик. Нечего тебе на мою немощь смотреть.

Я шприц в руках держу и думаю: ну всё, сейчас мужицкая упрямость всё дело испортит.

Ольга даже не дрогнула. Повернулась к нему, руки в боки уперла и усмехнулась по-доброму.

— Ой, Денис, напугал! Подумаешь, спину сорвал. Можно подумать, цена тебе есть, только когда ты с лопатой да на крыше торчишь.

— Да какой с меня сейчас толк?

Она подошла, стул придвинула, села рядом. Лицо спокойное, светлое.

— Толк в том, что ты живой. А спина заживёт, Семёновна живо на ноги поставит. Хватит бурчать. Лежи давай, работник. Сейчас щи есть будем, а дров я тебе завтра сама принесу, не развалюсь.

Так просто у неё это вышло, так по-бабьи мудро и без лишних причитаний, что Денис аж выдохнул. Улыбнулся виновато — и лёд между ними словно сам собой растаял.

Собрала я тихонько сумку и вышла. Иду по дороге, снежок первый под валенками поскрипывает, а на душе — весна.

Под Новый год иду мимо их дворов. Снег искрится в свете фонаря.

В окне Ольгиного дома горит мягкий свет. Ольга сидит у стола, тесто месит, мука на носу белеет. А рядом Денис стоит, обнял её со спины осторожно, что-то на ухо шепчет, смеётся. А она смотрит на него — по-родному, с такой тихой теплотой, словно всю жизнь именно его в своём доме ждала.

В соседней избе у Марфы занавеска чуть приоткрыта. И я точно знаю, что в доме Анны Егоровны — тоже.

Сидят две старые матери, смотрят на освещённые окна детей своих, крестятся тайком и плачут.

Светлыми, счастливыми слезами.

Думали — судьбу перехитрили, заговор устроили. А на самом деле просто дали двум заблудшим душам шанс — остановиться и посмотреть друг на друга.

Дальше дети сами разобрались.

Вот и думай потом — что в нашей жизни случайность, а что промысел Божий.