Жили у нас, у самого леса, Иван Матвеич с Катериной.
Крепкая пара, сорок пять лет душа в душу. Дом у них знатный — рубленый, ещё отцом Матвеича поставленный. Ставни резные, крылечко высокое.
Я к ним часто заглядывала — то давление Катерине померить, то Матвеичу спину мазью растереть. Семьдесят пятый годок обоим пошёл.
С каждым годом всё тяжелее давалось хозяйство. Зимы у нас долгие, суровые. Дров наносись, печь истопи, за водой к колодцу по снегу три раза на дню сходи. А силы уже не те. Катерина всё чаще за поясницу держалась, Матвеич после каждого полена на топор опирался, дышал тяжело, с хрипцой.
Дочка их, Оленька, давно упорхнула из родительского гнезда. Выучилась, осела в краевом центре. Построила с мужем дом кирпичный — и тепло само идёт, и вода по трубам бежит, никуда с вёдрами по морозу не надо.
Взялась Оленька родителей к себе звать. Приедет, бывало, сядет за стол, руки Катерины в свои возьмёт и плачет.
— Мамочка, папочка, ну сколько можно здесь жилы рвать? Переезжайте ко мне. Дом продадим, деньги на книжку положим, будете в тепле и уюте. Никаких дров, никаких огородов. Отдохните уже!
Матвеич сначала и слушать не хотел. Хмурился, уходил в сарай, курил махорку — хотя я ему строго-настрого запрещала. Катерина только вздыхала, платком слёзы смахивала.
Понимаете... Старикам с родной земли уходить — всё равно что дерево с корнями рвать. Больно это, ох как больно.
Но в феврале прихватило Матвеича сильно. Слёг с пневмонией. Я каждый день бегала, лечила, отпаивала. Катерина тогда с лица спала, одни глаза от страха остались.
Вот сидим мы с ней на кухне, ходики на стене тикают, за окном вьюга воет, а она мне шепчет:
— Семёновна, а ведь Оля-то права. Не сдюжим мы больше. Случись что со мной — кто Матвеичу кружку воды подаст? Надо соглашаться. Ради него надо.
Так и решили.
Покупатель нашёлся на удивление быстро. Человек солидный, Аркадий Ильич, из районной администрации. Приехал, посмотрел. Двор крепкий, крыша не течёт, банька стоит. Цену дал хорошую, справедливую. Ударили по рукам.
Деревня наша загудела. Все только и говорили, что Савельевы уезжают.
Я к ним заглянула накануне сделки. Захожу в избу, а там... батюшки мои. Пустота. Половики свёрнуты, посуда в коробки сложена, со стен фотографии сняты, только светлые квадраты на обоях остались. Пахнет не свежим хлебом, как обычно, а дорожной пылью и тоской.
Катерина молчит, только губы поджимает. Матвеич в угол смотрит.
Измерила им давление — высокое у обоих. Дала капли, посидела молча. Слова тут не нужны были.
В день сделки Матвеич проснулся до рассвета.
Это уж мне потом Катерина рассказывала, со слезами на глазах.
Вышел он во двор. Туман над землей стелется, роса холодная, серебристая. Тишина такая, что слышно, как лист с яблони падает.
Пошёл Матвеич прощаться со своей жизнью.
Подошёл к забору. Провёл шершавой ладонью по доскам. Вспомнил, как в девяносто восьмом, после урагана страшного, половину забора повалило. Как он эти доски тесал, как Катерина квас холодный выносила в запотевшем кувшине. Гвозди там старые, заржавевшие, а держат намертво — его руками вбиты.
Потом — к яблоне старой. Антоновка. Ствол узловатый, кора потрескалась. Положил руки на ствол, прижался лбом к коре. Эту яблоню он сажал, когда Катерина Оленькой беременная ходила. Тоненький прутик был, а вон какое дерево вымахало.
Заглянул в сарай. Там полумрак, пахнет сухим сеном и машинным маслом. На стене висят инструменты: рубанок, который ещё от деда достался, пила, коса-литовка. В углу верстак, где он Оленьке первую деревянную лошадку вырезал. А вон на косяке зарубки — рост дочкин мерили каждый год, от самого низа, когда она ещё под стол пешком ходила, до самой макушки, когда невестой стала.
Ходил Матвеич по двору, и с каждым шагом словно пудовая гиря на грудь ложилась.
Пытался себя уговорить: «Всё правильно делаем. Старые мы. Ольге спокойнее будет». А душа внутри криком кричит. Ведь он не брёвна продаёт и не землю. Он память свою продаёт. Молодость, радости, горести — всю жизнь, до капельки, в этот двор вложенную.
Вернулся в дом, когда солнце уже высоко поднялось.
За столом уже сидели. Аркадий Ильич, вежливый, костюм чистенький, улыбается сочувственно. Перед ним бумаги разложены ровной стопочкой, ручка золотистая поблёскивает. Катерина сидит напротив, руки на коленях сложила, спина прямая-прямая. Лицо белое, ни кровинки.
Матвеич снял кепку, тяжело сел на табурет.
Аркадий Ильич подвинул к нему бумаги:
— Вот здесь распишитесь, Иван Матвеевич. И вот здесь. Деньги сразу на счёт переведу.
Матвеич посмотрел на бумаги. Потом перевёл взгляд на Катерину. На её руки, испещрённые морщинками, на которых обручальное кольцо давно сидело свободно. Посмотрел на окно, где на подоконнике цвела красная герань — единственное, что Катерина не стала в коробку прятать.
Тишина стояла такая, что было слышно, как муха об стекло бьётся.
Матвеич медленно отодвинул от себя листы. Положил большие, узловатые руки на стол. И произнёс — тихо, но так твёрдо, что стаканы в серванте звякнули:
— Не продаём.
Аркадий Ильич моргнул от неожиданности.
— Как не продаёте? Мы договорились... Если в цене дело — могу накинуть.
— Не в деньгах дело, мил человек. Прости Христа ради, что время твоё отняли. Но не продаётся этот дом.
Он снова посмотрел на жену. Ожидал упрёков, слёз. Но Катерина вдруг вся обмякла, плечи опустились, а по щекам потекли тихие, светлые слёзы.
— Я знала, Ванечка, — сказала она. — Я с самого утра знала.
Аркадий Ильич оказался человеком понятливым. Собрал бумаги в папку, вздохнул только:
— Эх, завидую я вам, старики. У меня вот такого места нет.
Попрощался вежливо и уехал.
Оленька, когда узнала, плакала в трубку навзрыд. Обижалась, кричала, что эгоисты. Но Матвеич был непреклонен: наймут соседского Петьку дрова колоть, воду будут насосом качать. Оленька через неделю сама приехала, помогала вещи из коробок доставать. Поняла, видно: живых родителей в землю не закопаешь.
Помню, вечером шла я с вызова. Сумерки спускались на Заречье. Солнце садилось за огородами, небо окрасилось в розовый и сиреневый. Пахло вечерней свежестью, дымком от бань, да где-то вдалеке коровы мычали.
Смотрю — сидят мои Савельевы на высоком крылечке. Рядом сидят, плечо к плечу. Матвеич курит самокрутку, щурится на закат. Катерина просто смотрит вдаль, положив свою руку поверх его ладони.
Они почти не разговаривали. Да и зачем слова, когда всё главное сказано? Когда каждый скрип доски под ногами говорит: ты дома. Ты на своём месте.
Иду я домой и думаю: счастье ведь, родные мои, не всегда в лёгком быте прячется. Счастье — это когда твоей душе есть за что зацепиться в этом мире. Когда есть место, где каждая пылинка тебя знает и любит.