— Ты с ней давно?

Муж смотрел в окно. Отвечал, не оборачиваясь.

— Несколько месяцев.

— Ты её любишь?

Арина сделала ударение на «её».

Гена, наконец, повернулся к жене лицом.

— Арин, мне ужасно стыдно. Я очень подло поступил, я знаю это. Я старался справиться с этим, когда почувствовал, что во мне происходит что-то не то. Всеми силами старался противостоять, хотел оживить наши отношения, хотел начать чувствовать это к тебе, а не к ней—

— Я спросила: ты любишь её?

Он потупил взор.

— Я не знаю.

Это ударило наотмашь.

«Не знаю» — повторила она про себя. Значит, это точно не просто случайность. Это отношения, чувства, возможно, планы. Когда человек говорит «не знаю» о женщине, с которой изменял жене, это значит очень много. Это значит — знает.

— Но меня ты не любишь точно, — подвела итог Арина. — Раз как ни старался, заменить её мною не вышло.

Она поджала губы. Изо всех сил старалась не взорваться на крик и слёзы, в то время как внутри всё задрожало.

— Я просто не знаю, как жить дальше…

— Ты не знаешь? А кто теперь должен знать? Я? Снова я?

— Арин… я просто устал. Устал, что у тебя на первом месте ребёнок, работа, но только не я.

— А твоя новая пассия безработная и будет смотреть тебе в рот целыми днями?

— Да при чём тут она?

— Действительно, при чём тут твоя любовница! Может, при том, что стоило сначала высказать мне всё это и уйти, а потом уже искать место, куда спрятаться?

— Я виноват, не отрицаю. Да, стоило сделать именно так. Но не хватило мне духа. А потом в какой-то момент начало казаться, что вот — выход. Там мной интересуются, слушают, ставят мои интересы выше своих.

— Ген, я прекрасно тебя поняла, — лишь пожала плечами Арина. — Не смею задерживать.

— И что, всё? Ну поори на меня! Ударь! Выплесни всё, что у тебя внутри!

— Зачем? Это ровным счётом ничего не изменит.

Она говорила совершенно холодно.

— Я просто не понимаю, почему ты не ушёл, когда понял, что всё внутри тебя ко мне перегорело. Вместо этого пытался заштукатурить дыры любовницей.

— Я знаю, — согласно покачал головой Гена. — Я знаю. Может, я просто хотел сохранить семью ради Сони.

— Давай на этом и закончим. Нет смысла что-то ещё обсуждать. Да и желания.

— Арина… может…

— Нет, Ген. Уже не может.

Он ушёл в тот же вечер.

Не хлопнул дверью — просто закрыл её тихо, как закрывают, когда уже всё решено и нечего добавить.

Арина сидела на кухне.

Соня спала в детской. Из-за двери было слышно ровное дыхание дочери.

Внутри всё клокотало — боль, отчаяние, ревность — и одновременно такая странная тишина, будто шторм уже прошёл и осталось только разгребать.

Она долго думала, сможет ли простить. Прокручивала варианты — как это бывает, когда ещё не знаешь ответа и ищешь его в любых мелочах: в том, как он смотрел, как говорил, как молчал.

А он не попросил прощения.

Он сказал «может».

Это слово она запомнила. Не «прости», не «я хочу остаться», не «я был неправ». Просто «может» — выдавленное из себя, как будто он сам не знал, чего хочет, и предлагал ей решить за него. Как всегда.

Арина встала. Собрала чашки со стола. Вымыла их.

Потом вернулась в гостиную, взяла плед и легла на диван. За окном было темно. Соня дышала ровно.

Утром она позвонила подруге — не плакать, просто предупредить. Потом позвонила маме. Потом — юристу.

Не потому что была сильной. А потому что другого варианта не осталось.

Гена звонил несколько раз в первые дни. Она брала трубку, говорила коротко — о Соне, о документах, о том, кто когда забирает. Голос её был ровным. Это давалось тяжелее всего остального — держать голос ровным, пока внутри всё дрожит.

Однажды он сказал:

— Арин, я не думал, что ты так отреагируешь.

Она помолчала.

— Как именно?

— Ну. Вот так. Холодно. Без скандала.

— А ты хотел скандал?

Он не ответил.

— Скандал, Ген, это когда есть за что бороться, — сказала она. — А ты сам всё объяснил. «Не знаю». Помнишь? Ты не знал, любишь ли её. А меня ты не любишь точно — раз говорил «может» вместо «прости».

Она положила трубку.

Потом сидела и смотрела в стену. Соня пришла из своей комнаты, залезла к ней на колени, ткнулась носом в плечо.

— Мам, ты грустная?

— Немного.

— Из-за папы?

— Да.

Соня помолчала. Потом сказала деловито:

— Я тебя поцелую, и тебе станет лучше.

Поцеловала — громко, в щёку.

Арина засмеялась. Первый раз за эти дни.

Она не знала, как всё сложится дальше. Не знала, когда станет легче. Но знала одно: она не будет бороться за человека, который сам не знает, хочет ли он остаться.

Это слишком высокая цена. Даже за тридцать лет вперёд.

Даже за всё.