Японская девушка-косплеер Намада снялась в фотосессии обнаженной, с живым осьминогом на теле, который достигал по весу 18 килограммов. В день съёмок всё прошло успешно, но через 3 дня девушка обратилась к врачу с жалобой на боли в зоне бикини и оказалось что осьминог оставил в её теле кладку яиц.
Врач, пожилой господин Ито, долго не мог поверить тому, что показывало ультразвуковое исследование. Он трижды протёр очки, трижды попросил Намаду лечь поудобнее, и трижды на экране всплывала одна и та же картина — крошечные полупрозрачные жемчужины, выстроенные ровной гроздью под кожей, словно кто-то аккуратно вшил их туда невидимой иглой.
— Намада-сан, — голос врача стал тихим, почти шепчущим, — расскажите мне ещё раз о той фотосессии. Каждую деталь. Не упускайте ничего.
Девушка побледнела. Ей было двадцать три, и до этого дня самым страшным событием в её жизни был провал на экзамене по английскому. Теперь же в её собственном теле жило что-то чужое.
— Это была работа для журнала, — пробормотала она. — Художественная съёмка. Фотограф сказал, что осьминог — символ моря, женственности, древних мифов. Я согласилась, потому что хорошо платили, а я задолжала за квартиру. Он был тяжёлый, скользкий, но не агрессивный. Просто… обнимал меня. Восемь рук, везде. Фотограф снимал почти три часа. А потом осьминога забрали обратно в аквариум.
— В какой аквариум?
— В частный. Какой-то старик привёз его из деревни на побережье Японского моря. Сказал, что этого осьминога зовут Яцумэ — «Восьмиглазый». Сказал, ему почти двадцать лет. Это очень много для осьминога, обычно они живут три-четыре года.
Доктор Ито замер. Что-то в его памяти шевельнулось — старая легенда, услышанная в детстве от бабушки, рыбачки из префектуры Тоттори.
— Намада-сан, — произнёс он, тщательно подбирая слова, — я должен направить вас в специализированную клинику. То, что мы видим, — это не совсем обычная медицинская ситуация. Я не уверен, что это вообще медицинская ситуация в привычном смысле.
Намада почувствовала, как холод поднимается от пят к затылку.
— Что вы имеете в виду?
— Осьминоги не откладывают яйца в чужие тела. Никогда. Они вообще откладывают яйца только один раз в жизни, после чего самка перестаёт есть и умирает, охраняя кладку. Это закон их природы. То, что произошло с вами, противоречит биологии. И всё же…
Он не договорил. На экране ультразвука одна из жемчужин едва заметно дрогнула.
В тот же вечер Намада не поехала ни в какую клинику. Она вернулась домой, в свою крошечную квартирку в районе Накано, заперла дверь, села на пол посреди комнаты и заплакала. Слёзы текли молча, без всхлипов, и капали на татами. Она думала о матери, которая умерла, когда Намаде было семь, и о бабушке, которая воспитывала её до пятнадцати, рассказывая на ночь странные истории о морских духах. Бабушка говорила: «Море ничего не даёт даром. Если оно прикоснётся к тебе — однажды попросит обратно».
Намада тогда смеялась. Бабушка тоже умерла — четыре года назад, тихо, во сне, с улыбкой на лице. После похорон Намада переехала в Токио и стала косплеером, потому что это было весело, и потому что в костюмах можно было быть кем угодно, кроме себя самой.
Телефон зазвонил около полуночи. Это был фотограф, Кэндзи.
— Намада, ты в порядке? Я слышал, что-то случилось.
— Откуда ты слышал?
Молчание в трубке. Долгое, тяжёлое.
— Доктор Ито — мой дядя.
Намада сжала телефон так, что побелели костяшки.
— Кэндзи. Ты знал. Ты знал, что произойдёт.
— Нет. Клянусь, я не знал точно. Но… старик, который привёз осьминога. Он сказал мне странную вещь перед съёмкой. Он сказал: «Выбирай модель внимательно. Яцумэ выбирает сам». Я подумал, это просто причуды деревенского старика. Намада, прости меня. Я приеду. Я всё объясню.
Он приехал через сорок минут. В руках у него была старая книга в кожаном переплёте, такие в Токио уже не делают — её страницы пожелтели и пахли солью и водорослями. Кэндзи положил книгу на низкий столик и открыл на заложенной странице.
— Это записи моего прадеда. Он был рыбаком в деревне Аогасима. Здесь говорится о Яцумэ — не об осьминоге, а о существе, которое принимает форму осьминога. Морском духе. Каждые двадцать лет он выбирает женщину на берегу и… передаёт ей то, что называется «семенами возвращения». Это не яйца в биологическом смысле. Это что-то другое.
— Что — другое?
Кэндзи долго молчал.
— Прадед пишет, что женщина, получившая семена, должна вернуться к морю в течение семи дней после того, как почувствует первую боль. Если она вернётся — она проживёт долгую жизнь, и каждое её желание будет исполнено морем. Если не вернётся — семена прорастут внутри неё, и она станет частью моря против своей воли. Болезненно. Необратимо.
Намада смотрела на Кэндзи, и ей казалось, что вокруг становится темно — не в комнате, а в её голове, словно туда наливают чёрные чернила.
— Сколько дней у меня осталось?
— Четыре. Может быть, три.
Они выехали на следующее утро. Кэндзи сел за руль своего старого «ниссана», Намада устроилась на пассажирском сиденье с одеялом на коленях. Боль в животе становилась сильнее с каждым часом — не острая, а пульсирующая, словно внутри билось второе, чужое сердце. Дорога вела на север, к побережью Японского моря, в маленькую деревню на полуострове Ното, где, по словам Кэндзи, жил тот самый старик, привёзший Яцумэ.
В машине было тихо. Только дворники шуршали по лобовому стеклу — над Хонсю шёл мелкий, бесконечный дождь.
— Кэндзи, — наконец сказала Намада. — Почему ты помогаешь мне? Ты же мог просто исчезнуть.
Он не отвёл взгляда от дороги.
— Потому что я выбрал тебя для съёмки. Из сотни девушек, которые присылали фотографии, я выбрал тебя. Если бы я выбрал другую — это была бы другая. Я не могу делать вид, что я ни при чём.
Намада посмотрела на его профиль — острый подбородок, усталые глаза — и впервые за эти дни почувствовала, что не одна.
К вечеру они добрались до деревни. Она оказалась почти пустой — деревянные дома, посеревшие от ветра, рыболовные сети, развешанные на заборах, кошка, спящая на пороге заброшенного магазина. Кэндзи остановил машину у самого крайнего дома, стоящего на скале над морем. Из трубы шёл дым.
Дверь открыл старик — маленький, сухой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он не удивился, увидев их. Казалось, он ждал.
— Заходите, — сказал он. — Чай уже готов.
Внутри пахло водорослями, табаком и чем-то ещё — чем-то очень древним, чему Намада не могла подобрать названия. Старик усадил их у низкого столика, разлил чай в керамические чашки и долго смотрел на Намаду, не моргая.
— Ты пришла, — сказал он наконец. — Я думал, ты не успеешь. Многие не успевают.
— Многие? — переспросила Намада. — Сколько было до меня?
Старик отпил чаю.
— Я знаю четверых. Моя сестра — в тысяча девятьсот сорок шестом. Дочь соседа — в шестьдесят шестом. Девушка из Канадзавы — в восемьдесят шестом. Туристка из Осаки — в две тысячи шестом. Двое успели. Двое — нет.
— Что случилось с теми, кто не успел?
Старик отвёл глаза.
— Не спрашивай об этом сейчас. Сначала расскажу, что нужно сделать. У тебя мало времени.
Он встал, подошёл к старому деревянному сундуку в углу и вытащил оттуда свёрток из тёмной ткани. Развернул. Внутри лежал нож — простой, с костяной рукоятью, с лезвием, отполированным до зеркального блеска.
— Этот нож принадлежал моей сестре, — сказал старик. — Она оставила его мне перед тем, как уйти. Им нельзя резать. Им нужно только коснуться воды. Завтра на рассвете ты пойдёшь на берег — одна, без него, — он кивнул на Кэндзи, — и зайдёшь в море по пояс. Когда вода накроет место, где живут семена, ты опустишь нож в воду. И будешь ждать.
— Чего ждать?
— Яцумэ придёт. Он заберёт то, что отдал. Это будет больно, но недолго. После этого ты выйдешь из воды и больше никогда не вернёшься на это побережье. Никогда. Это очень важно. Если вернёшься — он позовёт тебя снова, и второго раза уже не пережить.
Намада сжала пальцы вокруг тёплой чашки.
— А что я получу взамен? Кэндзи говорил, что женщина, прошедшая через это, проживёт долгую жизнь, и каждое её желание исполнится…
Старик впервые улыбнулся, но улыбка эта была горькой.
— Кэндзи прочитал книгу, но не понял её до конца. Желания исполняются — да. Но каждое исполненное желание забирает кого-то, кого ты любишь. Море ничего не даёт даром. Моя сестра загадала, чтобы наш отец выздоровел от чахотки. Он выздоровел. Через месяц утонул её муж, а ещё через год — её единственный сын. После этого она больше ничего не желала вслух. Прожила девяносто шесть лет в полном одиночестве и молчании.
В комнате стало очень тихо. Только море за окном — глухое, ровное, вечное — продолжало дышать.
— Тогда я не хочу никаких желаний, — сказала Намада. — Я хочу только избавиться от этого. Жить своей жизнью. Обычной. Любой.
Старик кивнул, словно именно этого ответа и ждал.
— Тогда у тебя есть шанс. Те, кто шли за желаниями, никогда не выходили из воды прежними. Те, кто шли только за свободой, — иногда возвращались.
Ночь они с Кэндзи провели в гостевой комнате, на тонких футонах, разложенных на татами. Намада не могла спать — боль внутри усилилась, и она чувствовала, как семена шевелятся, словно живые. Кэндзи лежал в полутора метрах от неё, и она слышала, что он тоже не спит.
— Кэндзи, — прошептала она в темноту. — Если завтра что-то пойдёт не так… если я не выйду из воды…
— Выйдешь.
— Но если нет. Я хочу, чтобы ты знал. Я не злюсь на тебя. Ты не виноват. Это я согласилась на съёмку. И где-то глубоко внутри… мне кажется, я знала. Когда осьминог обвил меня впервые — я что-то почувствовала. Какое-то узнавание. Будто море уже звало меня раньше, давно, в детстве, у бабушки на коленях. Может быть, дело не в тебе, а в том, что я сама шагнула навстречу.
Кэндзи долго молчал.
— Намада. Когда всё закончится — когда ты выйдешь из воды — я хочу пригласить тебя на чай. В обычное токийское кафе. Без осьминогов, без камер, без древних легенд. Просто чай. Согласна?
Она тихо засмеялась — впервые за эти дни.
— Согласна.
Рассвет пришёл тусклый, серый, без солнца. Море лежало плоское, как лист олова. Намада спустилась к воде одна — старик и Кэндзи остались на скале. Она сняла юкату, которую дал ей старик, и осталась в простой белой рубахе до колен. В правой руке она держала нож с костяной рукоятью.
Вода была обжигающе холодной. Намада шла медленно, чувствуя, как песок уходит из-под ног, как волны поднимаются — до колен, до бёдер, до пояса. Когда вода коснулась её живота, боль внутри вспыхнула с такой силой, что она едва не выронила нож. Она опустила лезвие в воду.
И стала ждать.
Сначала ничего не происходило. Только волны качали её, и серое небо отражалось в серой воде, и где-то очень далеко кричала чайка. Потом Намада почувствовала прикосновение. Что-то мягкое, гибкое скользнуло по её ноге под водой. Потом ещё. И ещё. Она не смотрела вниз — старик предупредил: не смотри.
Боль в животе изменилась. Из пульсирующей она стала тянущей, словно из неё медленно, аккуратно вытягивали тонкую нить. Намада закрыла глаза. Она думала о бабушке, о её сухих тёплых руках, о запахе её кимоно — лаванда и зелёный чай. Она думала о матери, которую почти не помнила. Она думала о Кэндзи, который ждал её на скале, и о чашке чая в обычном токийском кафе.
Тянущее ощущение усилилось — и вдруг прекратилось. Резко, как обрывается струна. Намада открыла глаза.
Вокруг неё, в радиусе нескольких метров, вода стала молочно-белой — будто кто-то разлил в ней жемчужное молоко. И в этой молочной воде медленно, очень медленно расплывалось тёмное пятно — большое, размером с человека. Намада успела разглядеть восемь длинных, плавных рук, и один-единственный глаз — огромный, золотой, печальный. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни злобы, ни торжества — только древняя, бесконечная усталость.
— Спасибо, — прошептала Намада, сама не зная, кому и за что.
Глаз медленно закрылся. Тёмное пятно растворилось в глубине. Молочная вода рассеялась.
Намада повернулась и пошла к берегу. Каждый шаг давался легче предыдущего. Когда она вышла на песок, Кэндзи уже бежал к ней со скалы, держа в руках одеяло. Он накинул его ей на плечи, и она вдруг заметила, что у него мокрые щёки.
— Всё закончилось? — спросил он.
— Всё закончилось.
Старик ждал их у дома. Он посмотрел Намаде в глаза долгим взглядом, кивнул и сказал только одно слово:
— Хорошо.
Они уехали в тот же день. Деревня растворилась в дожде позади машины, и Намада ни разу не оглянулась. Старик предупреждал — нельзя.
Прошёл год.
Намада больше не занимается косплеем. Она работает в маленьком цветочном магазине в районе Китидзёдзи — продаёт хризантемы, пионы и ирисы людям, которые приходят сюда за обычной, негромкой красотой. Кэндзи приходит к ней каждый вечер после закрытия, и они идут пить чай в кафе на углу — то самое, обычное токийское кафе, без осьминогов и без древних легенд. В прошлом месяце они подали заявление в районный муниципалитет.
Намада не рассказывает никому о том, что случилось на побережье полуострова Ното. Только иногда, очень редко, когда мимо магазина проходит человек, от которого пахнет морем, она замирает на секунду — и тут же возвращается к своим хризантемам.
А по ночам ей иногда снится огромный золотой глаз — печальный, древний, всепонимающий. И во сне она беззвучно говорит ему: «Спасибо, что отпустил». И глаз — она это точно знает, хотя у глаза нет рта, — медленно, едва заметно ей улыбается.
Где-то очень далеко, в холодной серой воде Японского моря, спит существо, которому почти не осталось времени. Когда оно проснётся в последний раз и выберет следующую женщину на берегу, Намада уже будет старухой с белыми волосами, и у неё будут внуки, и она забудет имя Яцумэ. Так устроен мир: море ничего не даёт даром, но иногда — очень редко, раз в двадцать лет — оно отпускает того, кто пришёл к нему не за желаниями, а только за правом жить дальше.
И этого, как однажды сказала бабушка маленькой Намаде, перебирая её волосы тёплыми сухими пальцами, на самом деле уже очень много.