Три года подряд — каждый день, ровно в девять вечера. Я знала: как только минутная стрелка доберётся до двенадцати, телефон зазвонит. Можно было часы сверять.
Поначалу это казалось мне трогательным. Потом — странным. Потом начало раздражать так, что я ловила себя на том, что смотрю на часы в восемь пятьдесят пять и сжимаю зубы. Муж делал вид, что не замечает. Говорил: «Она просто скучает, ты же знаешь». Я знала. Я знала и то, что за эти три года мы ни разу не поужинали спокойно — Тамара Ивановна умела попасть точно в тот момент, когда я только ставила тарелки на стол.

Разговоры были ни о чём. Как дела, как Серёжа, не простудились ли, что готовила на ужин. Иногда она пересказывала сериал, который смотрела, — подробно, с именами персонажей, которых я не знала и знать не хотела. Я отвечала «да», «нет», «хорошо» и смотрела, как стынет суп. Однажды я не выдержала и сказала мужу прямо: пусть она звонит тебе. Ты её сын, в конце концов. Он обиделся. Сказал, что я не понимаю, как ей одиноко. Я и не спорила — понимала. Но одиночество свекрови не отменяло моего раздражения, и я не умела притворяться, что это не так.

В феврале звонки прекратились. Просто в один вечер телефон не зазвонил. Я заметила это не сразу — только в половине десятого подумала: что-то не так. Решила, что у неё села батарейка или заснула раньше. Легла спать.

Утром Серёжа вышел из спальни с серым лицом. «Мама в больнице», — сказал он. — «Сердце». Я поехала к ней на следующий день. Одна, без мужа — он остался улаживать какие-то дела с врачами, просил меня побыть рядом. В палате было душно и пахло хлоркой. Тамара Ивановна лежала маленькая, какая-то усохшая, совсем не похожая на ту уверенную женщину, которая умела войти в комнату так, что сразу становилось понятно — главная здесь она.

Она обрадовалась мне. Вот это было неожиданно — как она обрадовалась. Схватила меня за руку обеими ладонями и долго не отпускала.
Мы говорили часа два. Не о сериалах и не о том, что я готовила на ужин. Она рассказывала про своего мужа, Серёжиного отца, которого я никогда не видела — он умер, когда Серёже было двенадцать. Про то, как растила сына одна и боялась, что он вырастет и уйдёт. Про то, как я ей понравилась с первого раза — «серьёзная, не хихикаешь попусту» — и как она не знала, как со мной разговаривать, потому что я всегда казалась ей немного закрытой.

— Я звонила, чтобы просто слышать голос, — сказала она. — Не твой специально. Просто чтобы знать, что там кто-то есть. Что Серёжа не один.
Я сидела и думала о трёх годах остывшего супа. О сжатых зубах. О том, как смотрела на часы в восемь пятьдесят пять.
— Вы мне тоже звоните, — сказала я наконец. — Когда выпишетесь. В девять, как обычно.
Она засмеялась — тихо, но по-настоящему. И я, кажется, тоже.
Теперь я сама иногда поглядываю на часы в восемь пятьдесят пять. Жду.