Я купила билет в Кисловодск в марте, когда было совсем плохо — не плохо как болезнь, а плохо как усталость от всего сразу, от работы и от дома и от себя самой, и я сидела вечером на кухне и думала что если сейчас не уеду куда-нибудь то просто рассыплюсь, тихо, никто не заметит.

Муж спросил — одна? Я говорю — одна. Он помолчал и говорит — ну езжай. Не обиделся, просто принял, он у меня такой. Я никогда не ездила одна. Всегда с кем-то — с мужем, с детьми, с подругой Светой которая любит всё планировать и составляет расписание на каждый день с утра до вечера. Одна — никогда, не было такого, я даже не знала как это, одна в купе с незнакомыми людьми, одна в чужом городе, и никому ничего не объяснять и ни под кого не подстраиваться.

В купе со мной ехала женщина лет шестидесяти пяти, крупная, в бордовой кофте, с двумя сумками и пакетом из которого торчал термос. Она расположилась основательно — сразу достала термос, тапочки, книгу, печенье в жестяной коробке — и посмотрела на меня и говорит: далеко едете?

Я говорю — в Кисловодск. Она говорит — и я. Отдыхать?
Я хотела сказать — да, отдыхать, — но почему-то сказала другое. Говорю — не знаю. Просто уехать надо было. Она посмотрела на меня внимательно, без жалости, просто внимательно, и кивнула — понятно, говорит. И налила мне чаю из термоса, не спросив хочу ли.
Её звали Нина Аркадьевна, она ехала в Кисловодск уже в восемнадцатый раз — я не сразу поверила, переспросила, она говорит — в восемнадцатый, я считаю, — и первый раз ехала тоже одна, тридцать лет назад, после того как схоронила мать и не знала что с собой делать.

Я спрашиваю — помогло? Она говорит — не сразу. Но что-то там произошло, в той поездке, я до сих пор не очень понимаю что именно, просто после неё я стала немного другая. За окном шла ночь, поезд качало, печенье из жестяной коробки оказалось домашним — овсяное с изюмом, она пекла сама, — и мы разговаривали, и я не заметила как рассказала ей всё: и про усталость, и про то что дети выросли и уехали и дом стал другой, и про то что я разучилась понимать чего хочу сама, без чужих списков и расписаний.

Она слушала и не говорила — всё будет хорошо, держись, — она вообще почти не говорила, только иногда спрашивала что-то, и от этих вопросов я вдруг слышала себя как будто со стороны. А потом она сказала одну вещь — просто, без нажима, глядя в тёмное окно, — и я замолчала и смотрела на неё и думала что эту женщину я не знаю восемь часов, а она сказала то что я не могла сформулировать сама уже года три.

Она сказала — вы всю жизнь были чьей-то. Чьей-то мамой, чьей-то женой, чьей-то дочерью. А своей — когда? Я не ответила. Просто сидела.
Она не стала развивать, не стала объяснять — сказала и отвернулась к окну, как будто просто заметила что-то вслух, погода мол хорошая. Я смотрела на своё отражение в стекле и думала — своей. Я даже не знала как это звучит применительно ко мне. Мы легли спать, она быстро уснула и тихо дышала на верхней полке, а я лежала и слушала стук колёс и думала про то что сказала эта женщина которую я не знала до сегодняшнего вечера.

В Кисловодске мы вышли на перрон, она сразу увидела кого-то в толпе и пошла туда, обернулась и говорит — хорошего вам отдыха. Я говорю — и вам. И всё, разошлись. Я взяла чемодан и пошла искать такси, и первый раз за много лет никто не ждал что я что-то организую и обо всём позабочусь — я просто шла сама, по своему темпу, смотрела по сторонам, никуда не торопилась.

Санаторий оказался старый, советский, с широкими коридорами и запахом хвои и столовой где кормили по расписанию. Я жила в номере одна, и первые два дня это было странно — просыпаться и не думать сразу о чужих делах, сидеть за завтраком и не разговаривать, идти на прогулку и никуда не торопиться.
На третий день я взяла блокнот — я не писала ничего лет двадцать, с института — и начала писать. Не дневник, просто так, что в голову шло. Написала про детей, про маму которой нет уже шесть лет, про то каким был муж когда мы только познакомились и каким стал сейчас, и это не плохо — просто другой, и я другая, и мы как-то привыкли к другим и забыли про прежних.
Написала про Нину Аркадьевну и её вопрос. Своей — когда.

Я пробыла в Кисловодске десять дней. Никаких открытий не случилось, никакого переворота — просто десять дней когда я была сама по себе, вставала когда хотела, ела что хотела, шла куда хотела, и постепенно что-то внутри перестало быть сжатым.

Когда вернулась домой, муж встретил на вокзале — стоял с цветами, немного смущённый, как будто сам не знал зачем цветы, просто решил. Я обняла его и подумала — хорошо что он такой. Хорошо что отпустил и не обиделся и пришёл с цветами.

Дома всё было то же самое — те же тарелки, тот же диван, кот на своём месте. Но я ходила по этим комнатам и чувствовала что-то другое, не эйфорию, просто тише. Как будто убавили звук. Блокнот я положила в ящик стола. Иногда достаю и пишу — ни для кого, просто так. Когда я была своей? Оказывается можно прямо сейчас