Галина Ивановна стояла на кухне и смотрела, как Вера медленно и с достоинством пересовывает банку с огурцами в дальний угол холодильника. Лена так же неторопливо достала банку и поставила обратно.
— Вера, это общая полка, — сказала Лена ровным голосом.
— Именно. Общая. Значит, мои вещи стоят там, где я поставила, — Вера смерила её взглядом. — Или ты решила, что теперь здесь хозяйка?
Лена побледнела и вышла молча, не хлопнув дверью — что было, пожалуй, красноречивее любого хлопка.

Галина Ивановна закрыла холодильник. Шестьдесят семь лет она прожила в этой квартире — сначала с мужем, потом одна. Тихо. Размеренно. По утрам — кофе, по вечерам — телевизор. Теперь в трёхкомнатной квартире жили двое взрослых чужих женщин, один безответственный сын и маленькая девочка с грустными глазами.

Всё началось зимой. Дима пришёл с хризантемами — цветы он покупал только когда чувствовал себя виноватым — и с той особенной улыбкой, которую мать научилась читать ещё в его подростничестве.
— Мам, Вера с Дашкой временно без жилья. Пара месяцев, я помогу с деньгами. Ты же не оставишь внучку на улице?
Внучку — нет. Не оставит. Это Дима знал и умело использовал.

Вера въехала тихо, с двумя сумками и коробкой Дашиных игрушек. Первую неделю была почти незаметна. Потом начались вечерние разговоры на кухне — долгие, горькие, с повторяющимся рефреном: каким он стал, как забыл про семью, как нашёл молодую и бросил дочку. 
Галина Ивановна слушала, пила чай и думала, что Дима и правда поступил нехорошо. 

Даша ходила в школу, делала уроки на кухонном столе, по вечерам смотрела мультики в телефоне. Была тихой, как мышонок. Галина пекла ей сырники и помогала с задачами по математике — и в эти часы в квартире становилось почти хорошо.

А в апреле позвонил Дима.
— Мам, там такое дело... У Лены съёмная квартира, хозяйка попросила съехать. Она на шестом месяце, ей нельзя нервничать. Можно она пока у тебя?
Галина Ивановна молчала долго.
— Ты понимаешь, что я скажу Вере?
— Мам, ну они же взрослые люди. Договорятся.

Лена появилась в пятницу вечером — невысокая, круглая, с виноватым лицом и большой сумкой. Вера вышла из комнаты, увидела её — и ушла обратно, закрыв дверь так, чтобы было слышно на лестничной клетке. Три недели Галина Ивановна жила в режиме переговорщика. Следила за тем, чтобы в ванной были две полки. Составила негласное расписание кухни. Объясняла Даше, что Лена — это не враг, просто ситуация сложная, взрослые иногда путаются. Банка с огурцами была уже не первым инцидентом.

В тот вечер, после ужина, Галина Ивановна попросила обеих женщин остаться за столом.
Даша ушла к себе. За окном темнело.
— Я скажу вам кое-что, — начала Галина Ивановна. — И прошу не перебивать, пока не закончу.
Вера сложила руки на столе. Лена положила ладонь на живот — привычным жестом.

— Вы обе оказались здесь не по своей вине. И обе вы, по существу, стали заложницами одного и того же человека. Моего сына. — Она помолчала. — Я его люблю. Но он трус. Он переложил свою ответственность на меня, а разбираться предоставил вам. Это нечестно. По отношению ко всем нам.

Вера открыла рот.
— Я ещё не закончила, — сказала Галина Ивановна спокойно.
Она встала, подошла к буфету и достала конверт.
— Я позвонила Диме сегодня днём. Сказала ему следующее: у него две недели, чтобы решить жилищный вопрос — не мой, а ваш. Либо он снимает Вере с Дашей нормальное жильё, либо снимает Лене. Либо придумывает что-то ещё. Но это его задача, а не моя. Я — его мать, а не диспетчер его личной жизни.
В конверте лежали две распечатки — объявления о сдаче квартир в соседних районах.

— Это не выгон, — сказала она. — Это помощь. Я обзвонила несколько вариантов, поговорила с хозяевами. Вот адреса, цены, контакты. Дима знает, что должен оплатить. Лена смотрела на листки. Глаза у неё были влажными.
— Он согласился? — спросила Вера тихо.
— Он не особенно возражал, — сказала Галина Ивановна. — Когда я объяснила, что в противном случае сама приеду к нему на работу и объясню его начальству, почему его мать, пенсионерка, содержит обеих его женщин.

За столом стало тихо. А потом Лена засмеялась — неожиданно, коротко, почти извиняющимся смехом. И Вера, помолчав, тоже улыбнулась — впервые за три недели.
— Вы не обязаны были это делать, — сказала Лена наконец.
— Нет, — согласилась Галина Ивановна. — Но я устала ждать, когда он сделает это сам.
Она поставила на плиту чайник.
— А пока — чай. И не трогайте больше огурцы друг друга.