— Какой? — спросил Габриэль.
Хейзел моргнула, потому что из всех вопросов, которые она ожидала услышать, этот был самым невозможным.
— Чёрный, — ответила она. — Без сахара. Но это не значит, что я сильная.
Габриэль посмотрел на неё внимательнее.
— А что это значит?
— Что я слишком часто забываю купить молоко.
На секунду в его тёмных глазах мелькнуло что-то почти похожее на улыбку.
Он кивнул одному из охранников, и через минуту перед Хейзел поставили чашку кофе в тонком белом фарфоре.
Она не прикоснулась к ней сразу.
Сначала она достала блокнот, ручку и села на край кресла, словно всё ещё находилась в чужой переговорной.
Габриэль заметил это.
Он замечал всё.
— Вы боитесь меня, мисс Прайс?
Хейзел подняла глаза.
— Я бухгалтер. Я боюсь только людей, которые округляют цифры в свою пользу.
Теперь он действительно улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
Но даже эта крошечная улыбка изменила комнату.
— Тогда у вас будет много причин не спать в ближайшие недели.
Он положил перед ней три папки.
На первой было написано: Apex Holdings.
На второй: Matteo Costa.
На третьей: Private Family Council.
Хейзел посмотрела на третью дольше, чем следовало.
— Это не бухгалтерия, — сказала она.
— Нет.
— Тогда зачем я здесь?
Габриэль подошёл к окну, заложив руки за спину.
Внизу город двигался, не подозревая, что на двадцать шестом этаже решается, кто будет контролировать его порты.
— Потому что мой кузен украл деньги, но он недостаточно умён, чтобы делать это один.
Хейзел открыла первую папку.
Внутри лежали счета, переводы, распечатки портовых журналов и копии подписей.
— Вы думаете, за ним стоят другие семьи.
— Я знаю.
— Тогда вам нужен следователь, адвокат или человек с оружием.
— У меня есть все трое.
Габриэль повернулся.
— Мне нужен человек, которого они не увидят.
Хейзел поняла слишком быстро.
И это ей не понравилось.
— Вы хотите использовать меня как приманку.
— Нет.
— Тогда как кого?
— Как зеркало.
Она нахмурилась.
— Мужчины вроде Маттео любят смотреть только на то, что льстит их самолюбию. Вы покажете им правду.
Хейзел закрыла папку.
— Мистер Коста, вчера вы услышали мои выводы, потому что они касались ваших денег.
— Сегодня они касаются моей жизни.
Эта фраза повисла между ними тяжело и спокойно.
За окнами Манхэттен сиял, как город, построенный людьми, уверенными, что им простят всё.
Хейзел сделала глоток кофе.
Он был горьким.
Идеальным.
— Сколько времени у нас есть?
Габриэль не спросил, согласна ли она.
Он понял ответ по её вопросу.
— Семь дней.
— Что будет через семь дней?
— Совет семей в отеле «Белладонна». Три семьи хотят заставить меня уступить портовые маршруты.
— А если вы откажетесь?
— Они попытаются убить меня до десерта.
Хейзел посмотрела на него поверх чашки.
— Вы говорите об этом очень спокойно.
— Паника редко улучшает качество переговоров.
— А убийство?
— Зависит от того, кто его планирует.
Она открыла вторую папку.
Снимки Маттео Косты, банковские записи, маршруты контейнеров, счета за охрану и странные пожертвования фондам.
На первый взгляд — хаос.
На второй — узор.
На третий — война, замаскированная под бухгалтерию.
Хейзел провела пальцем по строкам.
— Деньги уходили не только в Лондон.
Габриэль подошёл ближе.
— Куда ещё?
— В благотворительный фонд «Светлая гавань». Звучит красиво. Слишком красиво.
— Детские больницы. Стипендии. Приюты.
— Идеальная ширма.
Она быстро перелистнула страницу.
— Но фонд платит за поставки медицинского оборудования компаниям, которые зарегистрированы в один день.
— Подставные фирмы?
— Хуже. Прачечные для денег, которые выглядят как добрые дела.
Габриэль замолчал.
Хейзел впервые увидела на его лице настоящую злость.
Не громкую.
Не театральную.
Холодную.
Ту, что не нуждается в крике, чтобы разрушить человека.
— Моя мать основала этот фонд, — сказал он.
Теперь Хейзел поняла, почему комната стала тише.
— Тогда кто-то хотел, чтобы вы не только потеряли деньги.
— А что?
— Чтобы вы потеряли лицо.
Габриэль посмотрел на папку так, будто там лежало тело, а не бумаги.
— Продолжайте.
Она работала двенадцать часов подряд.
Ей принесли ужин, но она забыла его съесть.
Ей предложили перерыв, но она отмахнулась.
К полуночи Хейзел сидела на ковре среди папок, с распущенными волосами и красной ручкой в зубах.
Габриэль наблюдал за ней с дивана.
Он не мешал.
Не торопил.
Не объяснял очевидное.
Это было страннее всего.
Мужчины обычно перебивали её на середине мысли, затем повторяли её выводы громче и называли это стратегией.
Габриэль молчал.
И это молчание давало ей пространство.
В два часа ночи она наконец подняла голову.
— Ваш кузен — не центр схемы.
Габриэль отложил телефон.
— Кто центр?
Хейзел показала на лист с расписанием поставок.
— Тот, кто контролирует календарь ужина в «Белладонне».
Он взял лист.
— Объясните.
— Посмотрите на даты переводов. Каждая крупная сумма проходила за три дня до встречи семей.
Она поставила отметки красным.
— Потом следовали изменения в рассадке, охране, меню или маршрутах входа.
Габриэль нахмурился.
— Деньги покупали не счета.
— Доступ.
Хейзел поднялась, чувствуя, как затекли ноги.
— Кто отвечает за организацию встречи?
— Леонардо Вэйл. Старый посредник. Его все считают нейтральным.
— Нейтральные люди редко бывают бедными.
Габриэль медленно кивнул.
— Леонардо служил моему отцу.
— Тогда он знает ваши привычки.
— Все мои привычки.
— Особенно те, из-за которых вас легче убить.
Теперь улыбки не было.
Только тишина.
Габриэль подошёл к бару, налил воды и поставил стакан перед ней.
— Пейте.
— Я не ребёнок.
— Вы не ели двенадцать часов.
— Вы тоже.
— Я привык.
— Значит, у вас плохие привычки.
Он посмотрел на неё так, будто никто давно не позволял себе говорить с ним подобным тоном.
— Вам часто говорили, что вы слишком прямолинейны?
— Только мужчины, которые хотели, чтобы я молчала.
Габриэль не обиделся.
Он взял свой стакан.
— Тогда говорите дальше.
Через три дня Хейзел переехала в безопасный номер под другим именем.
Официально она была временным финансовым консультантом Costa Logistics.
Неофициально — единственным человеком, способным увидеть нож, спрятанный в таблицах.
Маттео Коста позвонил ей на второй день.
Его голос был масляным, красивым и скользким.
— Мисс Прайс, мой кузен иногда путает талант с преданностью. Надеюсь, вы умнее.
Хейзел сидела у окна с ноутбуком на коленях.
— Обычно да.
Маттео рассмеялся.
— Я могу предложить вам работу. Настоящую. С кабинетом, помощником и зарплатой, от которой ваша больная мать получит лучший уход.
Хейзел застыла.
Он знал о матери.
Конечно, знал.
Такие мужчины не стреляют сразу.
Сначала они ищут место, куда больнее всего нажать.
— Моя мать уже получает уход, — сказала она.
— Но не такой, какой могла бы.
Она посмотрела на экран, где мигал последний перевод через фонд.
— Вы очень плохо подкупаете бухгалтеров.
— Почему?
— Потому что озвучили сумму прежде, чем я сказала, сколько стою.
На другом конце линии наступила пауза.
— У всех есть цена.
— Возможно. Но у вас проблемы с оценкой активов.
Она отключила звонок.
Только после этого поняла, что пальцы дрожат.
Через минуту в дверь постучали.
Габриэль вошёл без охраны, но с лицом человека, который уже знал о звонке.
— Он упомянул вашу мать.
Хейзел повернулась к нему резко.
— Вы слушали?
— Я защищаю.
— Это другое слово для контроля?
Он принял удар спокойно.
— Иногда. Сегодня — нет.
Она встала.
— Я не буду работать на мужчину, который решает за меня, чего мне можно бояться.
— Хорошо.
— Не говорите «хорошо», будто это приказ.
— Это признание ошибки.
Она замолчала.
Признания ошибок от мужчин вроде Габриэля Косты звучали почти подозрительно.
— Ваша мать под охраной, — сказал он. — Но охрана не входит в её палату. Только наблюдение снаружи.
Хейзел сжала губы.
— Вы уже сделали это?
— Да.
— Не спросив меня?
— Да.
— Почему признаётесь?
Габриэль подошёл ближе, но остановился до того, как расстояние стало слишком личным.
— Потому что если я солгу сейчас, вы уйдёте. А если вы уйдёте, я, возможно, умру. Но хуже — они победят.
Она хотела злиться дальше.
Но правда была слишком честной, чтобы в неё удобно было ударить.
— Больше никаких решений о моей жизни без меня.
— Согласен.
— И о моей матери.
— Согласен.
— И если кто-то будет использовать её как рычаг, я узнаю первой.
— Вы узнаете первой.
Хейзел посмотрела ему в глаза.
— Вы привыкли, что вам верят?
— Нет.
— Хорошо. Тогда вам будет легче доказать.
В ночь встречи в «Белладонне» весь зал сиял золотом, чёрным мрамором и опасностью.
Семьи приехали с охраной, адвокатами, любовницами, сыновьями, кузенами и улыбками, за которыми прятались угрозы.
Хейзел стояла рядом с Габриэлем.
И именно поэтому мужчины смеялись.
Они ожидали увидеть рядом с ним высокую, ледяную красавицу в бриллиантах и платье, созданном для зависти.
Вместо этого увидели Хейзел.
Полную женщину в тёмно-синем блейзере.
С папкой под рукой.
В удобных туфлях.
С лицом человека, который предпочёл бы быть дома с таблицами и чаем.
Один из мужчин семьи Риццо рассмеялся первым.
Потом другой.
Потом по залу прокатилась волна низкого, самодовольного смеха.
— Габриэль, — сказал Энцо Риццо, поднимая бокал. — Ты привёл бухгалтера на собственные похороны?
Габриэль не посмотрел на него.
Он наклонился к Хейзел.
— Хотите уйти?
Она подняла глаза на смеющихся мужчин.
Вспомнила Эллиота.
Маттео.
Счета матери.
Каждую комнату, где её недооценивали до тех пор, пока не было слишком поздно.
— Нет, — сказала она. — Хочу, чтобы они смеялись громче.
Габриэль улыбнулся.
— Почему?
— Чтобы потом было слышнее тишину.
Он отодвинул для неё стул.
Этот жест заметили все.
Смех стал тише.
Хейзел села рядом с человеком, которого три семьи пришли сломать, и открыла свою папку.
Леонардо Вэйл, старый посредник, поднялся во главе стола.
— Господа, сегодня мы собрались, чтобы избежать ненужной крови.
— Тогда начните с правды, — сказала Хейзел.
В зале стало тихо.
Леонардо медленно повернулся к ней.
— Простите?
— Вы сказали «избежать крови». Но ваше меню, охрана и рассадка говорят обратное.
Кто-то фыркнул.
Энцо Риццо наклонился к соседу.
— Она читает меню как завещание.
Хейзел перевернула страницу.
— Именно. Завещание мистера Косты должно было начаться с супа.
Смех умер окончательно.
Габриэль не двигался.
Только его рука легла на стол рядом с бокалом.
— Объясните, мисс Прайс, — сказал он.
— На кухню сегодня доставили трюфельное масло от компании Bellora Imports. Компания существует одиннадцать дней.
Она положила копию накладной на стол.
— Оплата прошла через фонд «Светлая гавань». Подпись поддельная.
Леонардо побледнел, но быстро восстановил лицо.
— Кулинарные поставщики меняются постоянно.
— Конечно. Но этот поставщик доставил только одну бутылку масла.
Она подняла вторую страницу.
— И только для одного блюда. Для тарелки мистера Косты.
Габриэль посмотрел на официанта у стены.
Тот сразу опустил глаза.
— Яд? — спросил кто-то.
Хейзел пожала плечами.
— Не знаю. Я бухгалтер, не химик. Но лаборатория мистера Косты узнает через двенадцать минут.
Энцо Риццо вскочил.
— Это спектакль!
— Да, — сказала Хейзел. — Просто не ваш.
Двери зала открылись.
Вошли люди Габриэля, но не с оружием наперевес.
С планшетами, папками и распечатками.
Это выглядело почти скучно.
И именно поэтому стало страшнее.
Хейзел продолжила:
— Семья Риццо оплатила поставщика. Семья Вэленте предоставила охранника у кухонного входа. Семья Марчелло купила молчание Леонардо Вэйла.
Она разложила документы по столу.
— И все трое думали, что используют друг друга.
Леонардо попытался уйти.
Марко, один из людей Габриэля, тихо закрыл дверь перед ним.
— Сядь, — сказал Габриэль.
Леонардо сел.
Впервые за вечер его возраст стал виден полностью.
Маттео Коста сидел в дальнем конце стола.
Он не смеялся.
Хейзел повернулась к нему.
— А вы думали, что после смерти Габриэля унаследуете хаос.
Маттео поднялся.
— Осторожнее, мисс Прайс.
— Я была осторожной всю жизнь. Это не принесло мне повышения.
Несколько мужчин обменялись взглядами.
Габриэль опустил глаза, скрывая улыбку.
Хейзел достала последнюю папку.
— Вы перевели деньги на личные счета через четыре цепочки. Две я нашла вчера. Третью сегодня утром. Четвёртую оставила открытой.
Маттео сузил глаза.
— Зачем?
— Чтобы вы попытались вывести деньги во время ужина.
Она повернула ноутбук к экрану на стене.
— Спасибо за сотрудничество.
На экране появились свежие транзакции.
Суммы.
Имена.
Время перевода.
Счета, связанные с людьми в этом зале.
Кто-то выругался.
Кто-то потянулся к телефону.
Связь уже была заблокирована.
Габриэль наконец поднялся.
— Господа, вы пришли сюда делить мою смерть.
Он говорил спокойно.
И от этого у некоторых мужчин побелели лица.
— Вместо этого вы разделите последствия.
Энцо Риццо медленно поднял руки.
— Давай не будем делать глупостей.
Хейзел посмотрела на него.
— Слишком поздно. Глупости уже подписаны вами лично.
Она положила перед ним копию договора.
Он не взял её.
— Что ты хочешь? — спросил Энцо.
— Я? — Хейзел удивилась почти искренне. — Ничего.
Габриэль посмотрел на неё.
— Она хочет точности. Остальное хочу я.
К рассвету три семьи подписали соглашения, которые месяц назад назвали бы унижением.
Риццо уступили два порта.
Вэленте передали контроль над охранными маршрутами.
Марчелло потеряли доступ к профсоюзным контрактам.
Леонардо Вэйл дал показания.
Маттео Коста исчез из семейного совета навсегда.
Не мёртвым.
Хуже.
Бедным, разоблачённым и никому не нужным.
Когда первые серые полосы рассвета появились над Нью-Йорком, Хейзел вышла на балкон отеля.
Город внизу выглядел мокрым, холодным и странно новым.
Она обхватила себя руками.
Только теперь поняла, как сильно устала.
Габриэль вышел следом и остановился рядом.
— Вы спасли мне жизнь.
— Я спасла ваши счета.
— В моём мире это почти одно и то же.
Она посмотрела на него.
— Не пытайтесь сделать комплимент. У вас получается угроза с цветами.
Он тихо рассмеялся.
— Я учту.
Несколько секунд они молчали.
Потом он сказал:
— Мужчины смеялись, когда я выбрал вас.
Хейзел отвернулась к городу.
— Я слышала.
— Они больше не будут.
— Будут. Просто тише и в других комнатах.
Габриэль посмотрел на неё с уважением, которое не пытался замаскировать.
— Тогда мы найдём эти комнаты.
Она неожиданно почувствовала, как к горлу подступают слёзы.
Не от страха.
От того, что кто-то впервые сказал «мы», не имея в виду, что она должна исчезнуть за его спиной.
— Почему вы выбрали меня? — спросила она.
Он ответил не сразу.
— Потому что в переговорной вы боялись всех нас, но всё равно сказали правду.
— Это не сила. Это плохой инстинкт самосохранения.
— Нет. Это редкость.
Она усмехнулась.
— Редкости обычно хранят в сейфах.
— Или ставят рядом с собой, когда идут в войну.
Хейзел посмотрела на него резко.
— Я не стану вашим украшением.
— Я бы не посмел оскорбить оружие, назвав его украшением.
Эти слова должны были напугать её.
Но почему-то они вернули ей дыхание.
Через неделю Эллиот Бейнс прислал ей письмо.
Он извинялся.
Объяснял.
Утверждал, что всегда верил в её талант.
Внизу был запрос на рекомендацию в Costa Logistics.
Хейзел переслала письмо Габриэлю с одной пометкой:
Актив с отрицательной стоимостью. Не приобретать.
Ответ пришёл через минуту.
Отклонено без дальнейшего рассмотрения. Г. К.
Она смеялась так долго, что медсестра в палате её матери заглянула проверить, всё ли в порядке.
Линда Прайс уже знала часть истории.
Не всю.
Хейзел не рассказала ей про яд, предательство и мужчин, умолявших на рассвете.
Она сказала только, что получила новую работу.
Лучше оплачиваемую.
И что её наконец слушают.
Мать посмотрела на неё здоровым глазом и медленно сжала её руку.
— Детка, — прошептала она, — главное, чтобы ты сама себя слышала.
Хейзел заплакала уже в коридоре.
Тихо.
Быстро.
Без свидетелей, как привыкла.
Но когда она подняла голову, в конце коридора стоял Габриэль.
Без охраны.
С букетом жёлтых тюльпанов, выглядевших совершенно нелепо в его руках.
— Вы следите за мной? — спросила она, вытирая глаза.
— Нет. Я пришёл познакомиться с женщиной, которая воспитала моего лучшего финансового стратега.
— Вы принесли цветы моей матери?
— Да.
— Жёлтые тюльпаны?
— Марко сказал, что розы слишком мафиозные.
Хейзел рассмеялась сквозь слёзы.
Габриэль подошёл ближе, но не прикоснулся к ней.
— Я могу подождать снаружи.
Она посмотрела на него долго.
Потом взяла букет.
— Нет. Входите. Но если будете выглядеть слишком страшно, она начнёт вам давать советы.
— Я пережил три семьи и один отравленный суп.
— Моя мать опаснее.
— Тогда я постараюсь произвести хорошее впечатление.
Линда Прайс полюбила его не сразу.
Сначала она расспросила его о работе, семье, намерениях и уровне холестерина.
Габриэль отвечал серьёзно.
Даже на вопрос о холестерине.
Хейзел сидела рядом и наблюдала, как самый страшный человек Нью-Йорка принимает допрос парализованной женщины без малейшего раздражения.
В какой-то момент Линда посмотрела на дочь.
— Он смотрит на тебя так, будто знает твою цену.
Хейзел напряглась.
Габриэль ответил раньше неё.
— Нет, миссис Прайс. Я смотрю так, потому что знаю: её цену не мне назначать.
Линда долго молчала.
Потом кивнула.
— Умный ответ. Но я всё равно буду за тобой следить.
— Я этого заслуживаю.
После этого она позволила ему поставить тюльпаны в вазу.
Через месяц Хейзел получила собственный кабинет в Costa Logistics.
Не в углу.
Не возле архива.
На этаже руководства, за стеклянной стеной с видом на гавань.
На двери было написано:
Хейзел Прайс. Директор стратегического аудита.
Она стояла перед табличкой пять минут.
Потом сфотографировала её и отправила матери.
Ответ пришёл почти сразу:
Я горжусь тобой. Но не сутулься на фото.
Хейзел улыбнулась.
В отражении стекла она увидела Габриэля, стоящего позади.
— Вы знали, что я здесь?
— Я подписал табличку.
— Очень скромно.
— Я учусь.
Она повернулась к нему.
— Это настоящая должность или красивая клетка?
— Настоящая. С бюджетом, командой и правом отменять сделки, которые плохо пахнут.
— Финансово или морально?
— Вы решите.
Хейзел почувствовала странное тепло в груди.
— Вы понимаете, что я могу отменить половину ваших любимых сделок?
— Я рассчитываю на это.
Он протянул ей папку.
Она открыла первую страницу и увидела новый проект.
Прозрачная система медицинского финансирования для семей сотрудников.
Без подставных фондов.
Без скрытых платежей.
Без унизительных заявлений, в которых бедные люди должны доказывать, что достаточно страдают.
— Это ваша идея? — спросила она.
— Нет.
Она подняла взгляд.
Габриэль смотрел прямо на неё.
— Ваша. Я просто наконец прочитал ваши заметки на полях старых отчётов.
Хейзел не знала, что сказать.
Вся жизнь научила её ждать, что идеи у неё заберут.
А этот мужчина, которого город называл чудовищем, вернул ей авторство перед всем советом.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Не благодарите за то, что должно было быть нормой.
— В моём мире норму редко доставляют вовремя.
— Тогда мы изменим график.
Она улыбнулась.
— Вы всегда говорите так, будто город — это таблица.
— А вы всегда доказываете, что таблицы опаснее города.
Через полгода имя Хейзел Прайс знали все семьи Восточного побережья.
Одни произносили его с уважением.
Другие — с раздражением.
Некоторые с откровенным страхом.
Потому что Хейзел не кричала.
Не угрожала.
Не поднимала оружие.
Она задавала вопросы.
Показывала строки.
Сравнивала даты.
И за двадцать минут могла разрушить схему, которую мужчины строили двадцать лет.
Габриэль часто приглашал её на встречи.
Не как украшение.
Не как секретное оружие, спрятанное в тени.
А как человека, чей голос мог остановить комнату.
Мужчины всё ещё иногда смотрели на её тело раньше, чем на лицо.
Хейзел научилась улыбаться в такие моменты.
Тихо.
Почти нежно.
Потому что знала: через несколько минут они будут смотреть на её документы.
И вот тогда начнётся настоящий страх.
Однажды вечером, после особенно трудной встречи, она нашла Габриэля на крыше офиса.
Он стоял у парапета, глядя на чёрную воду гавани.
— Вы избегаете празднование? — спросила она.
— Я не люблю шум после победы.
— Странно для мафиозного босса.
— Странно для человека, который видел, сколько побед потом становится похоронами.
Она подошла ближе.
Ветер трепал её волосы, и впервые за долгое время она не попыталась поправить пиджак на животе.
Габриэль заметил.
Но ничего не сказал.
Именно поэтому она осталась.
— Вы не обязаны всегда быть оружием, — произнёс он спустя минуту.
Хейзел посмотрела на него.
— Смешно слышать это от человека, который первым назвал меня так.
— Я ошибся.
— Вы признаёте ошибки слишком часто для страшного человека.
— Только рядом с вами.
Эта фраза была опаснее любой угрозы.
Потому что в ней не было давления.
Только правда, стоящая на расстоянии вытянутой руки.
— Габриэль.
Он впервые услышал своё имя от неё без «мистер Коста».
И что-то в его лице изменилось.
Стало мягче.
Моложе.
Почти беззащитно.
— Да?
— Если вы когда-нибудь решите, что уважение можно заменить защитой, я уйду.
— Я знаю.
— Если решите, что мои решения должны проходить через вас, я уйду.
— Я знаю.
— Если будете смотреть на меня как на доказательство собственной великодушности, я уйду очень громко.
Он улыбнулся.
— Этого я особенно боюсь.
Она тоже улыбнулась.
Потом Габриэль протянул руку.
Не схватил.
Не потребовал.
Просто предложил.
Хейзел посмотрела на его ладонь, потом на город, потом на себя в отражении тёмного стекла.
Женщина в отражении больше не пыталась исчезнуть.
Она взяла его руку.
Не потому, что он выбрал её перед смеющимися мужчинами.
Не потому, что дал кабинет, зарплату и власть.
А потому, что впервые рядом с сильным человеком ей не пришлось становиться меньше.
Внизу Нью-Йорк гудел, продавал, предавал, любил и лгал.
Наверху Хейзел Прайс стояла рядом с Габриэлем Коста, человеком, которого считали самым опасным в городе.
Но в тот вечер опаснее всех была она.
Женщина, которую все игнорировали.
Женщина, над которой смеялись.
Женщина, увидевшая правду в цифрах, пока мужчины искали врагов только в зеркалах.
И когда позже люди спрашивали, почему Габриэль Коста выбрал именно её, он отвечал всегда одинаково.
— Я не выбрал её потому, что она нуждалась во мне.
Он смотрел на Хейзел, и в его голосе появлялось редкое уважение.
— Я выбрал её потому, что понял: если когда-нибудь она станет против меня, я проиграю первым.