Свет отключили на второй день.
Антон нашёл свечи — восемь штук, считал вслух, как будто это имело значение. Мама говорила что надо экономить. Дочка Маша сидела в углу дивана и смотрела в телефон который уже не ловил сеть уже двадцать часов но она всё равно смотрела — наверное по привычке, наверное потому что не знала куда ещё смотреть.
Снег шёл третьи сутки.
Я топила печь и думала о том что мы не планировали оставаться дольше выходных. Продуктов было на четыре дня если экономить. Воды — сколько угодно, снег вокруг. Дрова — до весны, это хорошо.
Антон сказал — переживём, не страшно. Я посмотрела на него и подумала что он говорит это для нас, не для себя. Мы прожили вместе четырнадцать лет и я научилась различать.
На третий день мама начала считать еду.
Она делала это тихо — думала что никто не замечает. Вставала раньше всех, шла на кухню, открывала шкафы и смотрела. Я слышала как она считает — шёпотом, по-русски, потом по белорусски как в детстве, когда волновалась.
Я не говорила ничего.
Маша перестала есть нормально на пятый день. Говорила что не голодна. Я клала ей тарелку и уходила — не смотрела как она ест или не ест, потому что если смотреть то она точно не будет.
Антон ночью вставал проверять дрова. Каждые два часа — я слышала. Не спал. Но утром говорил что выспался нормально.
Мы все делали вид.
Это отнимало много сил — делать вид.
На восьмой день я поняла что мы перестали разговаривать. Не поссорились — просто слова кончились. Сидели вечером вокруг свечи и молчали, и каждый смотрел в свою темноту. Я смотрела на этих трёх людей и думала — я живу с ними всю жизнь. И не знаю что сейчас происходит внутри у каждого. Может никогда не знала.
На десятый день Маша заговорила.
Не со мной и не с Антоном — с бабушкой. Я услышала случайно, проходила мимо комнаты. Маша говорила тихо, бабушка слушала, иногда отвечала что-то совсем тихо — я не слышала слов, только голоса.
Я не зашла.
Прошла на кухню, поставила воду, стояла и смотрела как она закипает.
Антон зашёл следом. Встал рядом. Мы стояли и молчали, и за стеной говорили Маша и мама, и снег шёл за окном уже десятый день.
— Она боится, — сказал Антон тихо.
— Я знаю, — говорю.
— Ты тоже боишься.
Я подумала.
— Да, — говорю.
Он взял мою руку. Просто взял и держал. Мы так давно не стояли вот так — просто рядом, без слов, без планов, без списков дел которые надо сделать.
Четырнадцать лет. И вот. На двенадцатый день мама достала откуда-то карты. Старые, засаленные, советские ещё. Сказала — будем играть в дурака. Маша сказала — я не умею. Мама сказала — научу.
Они играли до ночи.
Антон подсел потом, я подсела. Свеча догорала, мы зажгли следующую, потом следующую. Мама жульничала — я видела, Антон видел, Маша под конец тоже видела но не говорила ничего.
Смеялись.
Первый раз за двенадцать дней.
На пятнадцатый день дорогу расчистили. Мы собрали вещи, закрыли дачу, сели в машину.
Ехали молча. За окном была белая дорога и сосны и небо которое наконец прояснилось.
Маша вдруг говорит с заднего сиденья:
— Я хочу в следующий раз на дольше приехать.
Я обернулась. Она смотрела в окно.
— Хорошо, — говорю.
Антон покосился на меня. Я покосилась на него. Мы не знали этих людей — это правда. Но за эти пятнадцать дней узнали что-то такое что в обычной жизни не узнаешь никогда.